«Главный порок нашего образования — это попытка создать стандарты»

«Главный порок нашего образования — это попытка создать стандарты»

Ноя 5 • Популярные темы, Темы неделиКомментариев нет

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)

Что происходит с системой высшего образования в России и на Западе? Кем должна финансироваться наука? Должен ли вуз заниматься воспитанием студентов? Почему фотографирование лекционного материала на смартфон не способствует его усвоению, а изучать иностранный язык продуктивнее в школе, а не в вузе? Об этом и многом другом мы поговорили с Владимиром Васильевичем Мироновым, деканом философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова. 

Справка: Владимир Васильевич Миронов — доктор философских наук, профессор, заслуженный профессор МГУ имени М. В. Ломоносова, член-корреспондент РАН, заведующий кафедрой онтологии и теории познания философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, декан философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.

«Главный порок нашего образования — это попытка создать стандарты»Владимир Васильевич, реформа российского образования во многом является попыткой копировать западные образовательные модели, причем попыткой довольно неудачной, поскольку содержание зарубежных моделей преподносится в России в искаженном виде, и, соответственно, искажается их практическая реализация. Каковы реальные тенденции развития зарубежного высшего образования — европейского и американского?

Прежде всего, надо сказать, что одной из главных проблем является то, что российская реформа образования длится очень долго, более двадцати лет. А главное, непонятно, каковы ее цели. Непонятно, что мы хотим построить: американскую систему, французскую, английскую или немецкую? Это действительно неясно.

Теперь о западных моделях образования. Вообще говоря, мы должны исходить из того, что образование — это основополагающая часть культуры, поэтому каждая система образования, безусловно, базируется на своей собственной культуре. А в культуре есть собственный язык, собственные традиции, собственные этнические особенности. Полностью убрать эти культурные особенности, как бы это кому-то ни хотелось, невозможно. Поэтому, когда идет любая реформа, начинается сопротивление. Я бы назвал его культурным сопротивлением.

Иногда оно оправданно, иногда нет. Скажем, для некоторых наук, в большей степени математических, естественных, это оправданно, поскольку они, по сути, интернациональны: дважды два — для всех четыре. А для гуманитарных дисциплин культура изначально является образующей частью. Кому, например, на Западе будет интересно изучение адыгейского наречия или какого-то локального географического пространства? Поэтому, когда мы говорим о моделях, это надо иметь в виду.

Если мы посмотрим на историю российского высшего образования, то создание Московского университета уже во многом базировалось на классической европейской модели университета. А в классической модели университета была одна важная составная часть: государство как бы заключало негласный договор с университетским сообществом. Государство давало финансирование, ученым доверяли, ученые занимались своим делом, но при этом совершали открытия, которые, в том числе, работали на государство. И, в общем-то, ни разу это не привело к проблемам, хотя наверняка в отдельные моменты это было неэффективно.

Такая модель во многом до сих пор характерна для Германии. Там образование строилось таким образом, что университеты очень сильно зависели от земли. Каждый университет — в Гейдельберге, Берлине, Марбурге — имел свою специфику и свою специализацию. Где-то были лучше развиты гуманитарные, где-то — естественные науки. Например, славистика традиционно была развита в Гейдельберге — это один из центров славистики.

Что было важно в немецкой модели? Школьники сначала учились в гимназии, и это занимало достаточно длительный период — 12-13 лет. Огромный пласт будущего образования, необходимого, в частности, в гуманитарных дисциплинах (например, знание иностранных языков) давался в гимназии. Соответственно, отбор в университеты осуществлялся элитным образом: для того чтобы поступить в университет, вы должны были окончить гимназию и получить абитуру — специальный документ (отсюда название «абитуриент»), который позволял записаться в университет. Поэтому число людей в Германии, которые шли и сегодня идут в университеты, относительно невелико, порядка 30% от всех школьников. И поэтому нет вступительных экзаменов. Это совсем другая система, которая очень внимательно следит за школьником, и конкуренция происходит внутри школы.

«Главный порок нашего образования — это попытка создать стандарты»

Американская модель образования несколько иная. Она рассчитана на другую школьную систему. Молодежь после школы достаточно свободно подает документы в университеты, и конкуренция идет уже на уровне самих университетов, которые отбирают студентов по разным критериям. Кстати, нигде ни в немецкой, ни в американской системе нет тестирования как единственной формы отбора студентов. Оно может присутствовать в отдельных дисциплинах, по окончании школы проводятся какие-то общие тесты, но они не являются системой отбора.

Американская система была рассчитана, прежде всего, на массовое образование, но одновременно в этой же системе сохранялись элитные американские университеты очень высокого уровня, где для поступления иногда надо было приносить характеристики от учителей. Поэтому это система, которая включала в себя и массовое, и элитное образование.

Российская система образования изначально ориентировалась на немецкую модель?

Да, и была достаточно гармоничной. Подготовкой людей занималась школа. А дальше произошла очень любопытная вещь. Советскую систему образования сегодня иногда ругают, иногда восхваляют. Но что тогда происходило? Ученик учился в школе, потом, примерно в восьмом классе принимал решение не получать высшее образование и после восьмого класса уходил в ПТУ — профессионально-техническое училище или в техникум. Техникумы были разные, после восьмого класса и после десятого. Другие школьники (которых стало меньше) учились до десятого класса и после окончания десятого класса тоже могли пойти в техникумы. Соответственно, число людей, которые шли в вузы, всегда было меньшим.

Таким образом, было несколько траекторий, которые распределяли людей, причем очень грамотно, без потери надежд. Например, мальчик не очень хорошо учится в школе, оканчивает 10 классов, идет в ПТУ, потому что понимает, что в университет ему не поступить. Но было такое правило: если ПТУ было на базе среднего образования, и он его оканчивал на отлично, это давало ему право поступать в вуз как медалисту. А в некоторых случаях зачисление осуществлялось сразу на второй курс. Система была очень гибкой, работал принцип социального лифта.

Одновременно вузы имели развитую систему вечернего образования, что, с моей точки зрения, было очень правильным. Кстати, у нас на философском факультете преподаватели часто любили читать лекции именно на вечернем отделении, потому что ребята там были постарше, их мотивация была более высокой. Они шли туда, куда хотели идти, в отличие от некоторых школьников, которые шли наугад или куда отправили родители.

Это была довольно эффективная образовательная система, и сегодня, как мне кажется, это осознали: сокращается число вузов, поговаривают, что нужны разные университеты. То есть, сначала из бывших техникумов сделали университеты, а потом опомнились и решили, что должны быть университеты, которые готовят только бакалавров, причем даже не четырехгодичные, а трехгодичные; университеты федерального уровня; два университета — Санкт-Петербург и Москва — особого уровня, и т.д. Но это изначально было ясно! Для этого не надо было затевать никакую реформу, не открывать массу новых вузов, которые теперь трудно закрыть, а надо было просто провести хороший отбор, сертификацию всех существующих вузов.

Основная ошибка в том, что сама система такой реформы не получила должной экспертной оценки ни на уровне критериев образования, ни на уровне критериев отбора в высшую школу. Эксперты в нашей стране традиционно являются назначенными экспертами, некоторые — уже десятки лет. Они, может быть, и правы в чем-то, но должна быть дискуссия и определение путей развития образования.

Экспертное сообщество Московского университета не участвует в подобной дискуссии?

Я семь лет был проректором по академической политике и участвовал в некоторых дискуссиях в то время, когда университет занимал консервативную позицию. Это нормально, потому что образование должно быть в определенном смысле консервативным. Но я бы не сказал, что нас приглашали очень широко, в том числе на телевидение, радио. Конечно, Виктор Антонович Садовничий, как ректор, давал интервью, высказывал свою точку зрения, но людей, которые исполняли проректорские функции, приглашали достаточно мало и, я думаю, не рассматривали в качестве экспертов.

Экспертами выступали другие люди, причем мы их хорошо знаем и взаимодействуем с ними. В том, что они предлагали, есть много хорошего, но многое просто невыполнимо. Возьмем для примера первый вариант ЕГЭ и ГИФО (государственное именное финансовое обязательство). Несмотря на то, что я противник ЕГЭ как системы отбора, тем не менее, я признаю, что изначально у ЕГЭ в связке с ГИФО, по крайней мере, была логика. Человек сдает ЕГЭ на высоком уровне, за это ЕГЭ государство выделяет деньги, эти деньги поступают в вуз; получается, что в этот вуз идут наиболее сильные.

Но дьявол скрывается в деталях. Первое — сумма ГИФО. Сначала ее размер составлял 12 тысяч рублей. Это означало, что с этим ГИФО школьник не мог поступить в известный вуз, например, Московский университет или Высшую школу экономики. Дело в том, что бюджетная стоимость подготовки в этих вузах изначально была выше, чем сумма, выделяемая на ГИФО. По закону же, если денег не хватало, то  человек должен был доплачивать сам, и эта сумма могла быть весьма значительной. Создавалась парадоксальная ситуация. Если мальчик из богатой семьи, то ему все равно, сколько это стоит и какое у него ЕГЭ, он все равно поступит в платный вуз. А если мальчик из бедной семьи, то даже хорошо сдав ЕГЭ и получив ГИФО, у него не было денег для поступления в сильный вуз, и он шел в заведомо слабый. Поэтому ГИФО отменили — и это хорошо.

«Главный порок нашего образования — это попытка создать стандарты»

Но когда ГИФО отменили, возник вопрос: зачем тогда ЕГЭ? Зачем надо было ломать всю систему отбора в вузы? Обычно приводили такие доводы: во-первых, это откроет доступ в центральные вузы для ребят с периферии. Но этот аргумент надо было внимательно анализировать. Например, в Московском университете всегда было порядка 60% иногородних, то есть, ЕГЭ здесь сместило цифры, но несильно. А в некоторых вузах ситуация поменялась, но следствием стало открытие миграционного потока.

Надо понимать, что наша страна имеет разные уровни качества образования, и «пятерка» в разных регионах — разная (не говоря уже о коррупции, которая была вначале). Получалось, что пятерки, полученные в других регионах, давали возможность выбирать вуз, люди перемещались в центр и потом отсюда практически не уезжали. Более того, результаты ЕГЭ были введены (сейчас, правда, это отменили) в отчетность губернатора в качестве индикаторов успешной работы. Можете себе представить, как работал губернатор, для того чтобы ЕГЭ повышалось?

Высокая стоимость высшего образования на Западе, о которой нам постоянно говорят — это миф?

Конечно, миф. В СМИ широко освещался тот факт, что в прошлом году в Германии две последние земли, если не ошибаюсь, Баден-Вюртемберг и Бавария, отказались от платного образования. Когда Германия вступала в Болонский процесс, возникли планы перехода на платное образование. Но там люди просто вышли на улицу. Поэтому в Германии сегмент платного образования вообще незначителен, в основном оно бесплатное. Правда, студенты не получают стипендию, но зато имеют огромное количество льгот: обед стоимостью до двух евро, различные бесплатные поездки.

Поэтому тезис о том, что во всем мире главным трендом является платное образование — это действительно навязываемый нам миф. В Германии оно бесплатное, во Франции тоже в большей степени бесплатное, в Скандинавии до последнего времени было бесплатное. В Швеции ввели плату, но она составляет 1000 евро в год, причем государство берет на себя компенсацию проживания студента, доплачивает часть суммы за съем квартиры. В Финляндии, которая является лидером в образовании, оно также бесплатно, и это чуть ли не в Конституции зафиксировано. Во многих европейских странах образование бесплатно, а там, где плата есть, она существенно ниже. Кроме, может быть, Англии, где традиционно высокая плата за образование, а также США. Но в США в образовательной сфере создана такая система кредитов, фондов и различных поощрений, что надо еще посчитать, платит ли в результате за это сам человек.

В нашей стране в определенный период оказалось, что образование было платным на 50%. Представьте себе! Причем, иногда это были вузы численностью 30 человек. Мы видим сейчас по скандалам, сколько этих вузов закрывается. Поэтому, конечно, это миф. Я не против платного образования в принципе, но у нас в стране пока есть возможность и бесплатного образования. Это первое.

Второе: я считаю, что наша страна, в силу ее дифференциации, не готова к серьезному платному образованию. Ведь даже в Москве возникли платные конторы, где за образование брали 30 тысяч рублей и давали диплом, который был таким же, как диплом какого-то известного вуза. Это действительно абсурд. Нас иногда упрекают, что у нас в университете и в МГИМО, ВШЭ достаточно дорогое образование. Но почему? Потому что у нас высока стоимость бюджетного обучения студента. И поэтому мы не имеем права снижать плату ниже стоимости бюджетного обучения.

Поэтому в этом вопросе нужна дифференциация, также как и с ЕГЭ. В какой-то вуз абитуриентов вообще можно, может быть, по росту и весу взять, а где-то можно и по ЕГЭ. Но, я считаю, что университеты уровня МГУ, МГИМО и Высшей школы экономики могут определить дополнительные экзамены, которые отражают специфику данного вуза. Человек, который целенаправленно идет в вуз, должен прийти сюда, предварительно сдав эти экзамены. ЕГЭ же разрушило мотивацию. Сейчас ввели ограничения на пять факультетов, а до этого был случай, когда абитуриентка подала документы на тридцать факультетов. Ну какая здесь мотивация, от философского да математики? Если я иду получать образование, то я сам, наверное, сначала должен определиться — хотя бы выбрать между гуманитарными и естественными науками. Дополнительными профильными экзаменами, которые есть в нашем университете, эта мотивация хотя бы немного выправляется.

Когда-то я сказал, что ЕГЭ отменят, как в свое время отменили посадку кукурузы. Когда кукурузу сеяли по стране, тоже считалось, что это правильно. Однако уже сейчас вводят целый ряд критериев, которые так модифицируют ЕГЭ, что встает вопрос: зачем было его вводить? Вводят сочинения, собираются ввести иностранный язык; сейчас это называется совершенствованием ЕГЭ. Но тогда не надо было ломать копья, обвинять всех деканов и ректоров во взятках и вводить на основании этого некую систему, которая тоже является, как оказалось, подверженной коррупции, то есть, от этой проблемы не излечивает, а отбора в вузы не осуществляет.

Еще один порок, если уж мы заговорили о ЕГЭ: мы закрываем дорогу людям. Допустим, человек окончил школу, может быть, учился не очень хорошо. Прошло некоторое время, и ему сейчас поступить очень трудно, потому что вся система ЕГЭ рассчитана на школьников, на натаскивание. Я сам не очень хорошо учился в школе. В то время надо было сдавать четыре экзамена, и к этому прибавлялся средний балл аттестата, который был у меня не слишком высоким, и общая сумма, несмотря на сданные экзамены, была ниже, чем было нужно. Я пошел в армию, а потом на рабфак; в конце концов, оказался в университете. А вот сегодня я бы уже был отрезан от высшего образования.

По этому поводу Виктор Антонович Садовничий приводил блестящий пример. Он приехал учиться из Донецкой области. В школе, как он рассказывал, какую-то часть математики им не читали. Он сдает здесь экзамен и не может решить задачу. Тогда преподаватель его спрашивает: «Вы можете это доказать как-то по-другому?» И он доказывает по-другому, и его берут. Ведь это ценится гораздо выше, если человек что-то смог доказать по-другому. А если бы он сдавал ЕГЭ, то, может быть, в этой ситуации и не поступил бы.

Я не считаю, что ЕГЭ полностью открыло доступ к высшему образованию для всех, оно скорее сделало доступным образование в том числе для людей, которые подготовлены слабо и часто менее серьёзно мотивированы при выборе той иной профессии. Это можно легко проверить по тестовым экзаменам, которые проводят на первом курсе некоторые факультеты. Выясняется, что люди с хорошими показателями ЕГЭ не могут их сдать. И что тогда делать? Подстраиваться под этих студентов?

Насколько широко распространена эта ситуация, когда первокурсник приходит в вуз, не обладая даже базовым набором знаний? Рассказывают случаи, когда первокурсники делают чудовищные грамматические ошибки, не умеют связно построить предложение…

Достаточно широко, потому что школа, по причине введения ЕГЭ, перестала быть системой, где человек может осваивать накопленный обществом багаж знаний, а становится системой натаскивания. Натаскивание по предмету характерно тем, что такие знания очень быстро исчезают из памяти. Это очень серьезная вещь. Сегодня мы видим, что ребята поступают, у них высокий показатель, скажем, по русскому языку, а потом они делают фантастические ошибки, которые раньше трудно было представить. Эти ошибки связаны не с незнанием грамматики, а с тем, что они просто почти не читают.

Даже в хорошем вузе эта проблема есть. Например, я читаю лекции на первом курсе, спрашиваю ребят, как начинается роман Толстого «Война и мир». Многие ребята этого не знают, потому что они не открывали книгу. Это большая проблема.

Правда, важно понимать, что во многом это не их вина. Они тянутся к знаниям, у них горят глаза, но их поставили в такие условия. Мы, взрослые, виноваты в том, что дети стали мало читать и не способны иногда выдержать полуторачасовую лекцию. Это их беда, а не вина.

Есть ли на Западе тенденция к упрощению образовательного процесса, например, преподаватели читают лекции при помощи презентаций, видеоигр, современных гаджетов и так далее? Как с этим обстоят дела в российских вузах?

Во многих странах (например, в Германии, и у нас тоже хотели) идут реформы грамматики. Обратите внимание, каков основной принцип этих реформ: они не заставляют человека знать грамматику, а упрощают грамматику до потребностей человека. То есть, если мы знаем, что кто-то что-то не осваивает, давайте это упростим! Давайте сделаем так, чтобы ребенку вообще не нужна была грамматика, пусть пишет как хочет. Ну, давайте сделаем, это возможно, но только мы должны понимать последствия.

Что касается современных технологий в образовании, здесь у меня двоякая позиция. Я большой поклонник современных технологий и считаю, что в образовании их можно и нужно использовать. При этом всегда были и будут протестующие. Так было еще со времен начала книгопечатания: студенты протестовали в Средние века, когда преподаватели перестали диктовать лекции и стали отсылать их к книгам.

Другой вопрос, как мы используем современные технологии. Возьмем, к примеру, презентации, которые сейчас стали использовать на лекциях. Как правило, презентация на лекции — это перенесение текста и картинки на экран. Например, цитата из Аристотеля, рядом изображение Аристотеля и годы его жизни. Это уже хорошо, потому что человек видит и запоминает даты. Сейчас есть такая проблема, что студент трудно запоминает и соотносит даты, и поэтому картинки, безусловно, полезны. Но при этом мы должны понимать, что если мы критикуем наших студентов за то, что они не могут слушать лекции, то не должны строить весь процесс обучения на картинках и презентациях.

С другой стороны, ребята рождаются в информационном мире, с детства привыкают к информационным технологиям, и это надо использовать. Здесь надо выработать среднюю линию.

Думаю, сегодня возможности компьютера используются процентов на десять, поэтому перспективы здесь есть. Однако часто современный компьютер используется в образовании как молоток. Сейчас все увлеклись дистанционными курсами, лекциями по интернету. Но что такое лекции по интернету? Они могут быть интересными, я тоже иногда их слушаю. Но на самом деле это «говорящая голова». Что лучше: слушать профессора по интернету или в аудитории? Наверное, для студента все-таки лучше в аудитории, это более комфортно. Поэтому, если уже мы запускаем технологию лекций по интернету, то они должны быть продвинутыми. Голова преподавателя должна находиться где-то сбоку, а на экране должно происходит основное действие. Это одна сторона.

Вторая сторона. Конечно, современные технологии позволяют, например, создать учебник по истории на базе игрового движка. Представьте, вы изучаете историю философии, определяете свой уровень (начальный, продолжающий, продвинутый) и переходите из Античности в Средневековье, из Средневековья в Новое время. Сдаете какие-то тесты (в игре это допустимо), они могут быть менее сложными, более сложными. К этому, конечно, нельзя свести все образование, но как вспомогательное средство это может быть весьма полезным. Это дорогая технология, но она может многое дать в некоторых дисциплинах, например, в истории, философии, культурологии.

Задача преподавателя — научить так пользоваться компьютером, чтобы освобождалось время. А сегодня студенты фотографируют слайды, которые показывает профессор. У них такое впечатление, что если сфотографируешь, то значит уже знаешь. Но это иллюзия, ведь главное не в этом. Во время лекции студент должен схватить главное — не надо все переписывать стенографически, фотографировать, записывать на диктофон, ведь с этим потом придется еще много работать. Нужно сразу обрабатывать поступающую информацию и запоминать основные идеи. Я уже не говорю о том, что многие потом попросту не смотрят то, что сфотографировали.

Декан географического факультета рассказывал, что когда он во время своих лекций показывает различные географические карты, то создается ощущение, что он стоит на подиуме — так мелькают вспышки фотоаппаратов.

«Главный порок нашего образования — это попытка создать стандарты»

Многие слабые вузы переходят на систему ридеров — а это вообще страшно. Для студента подбираются фрагменты текста, этакий цитатник Мао. Это большая проблема. Когда учились мы, то настраивались читать монографии. Не надо бояться множества книг. Много книг — это значит, что ты должен достаточно быстро их просмотреть и выбрать одну или две подходящих.

Иногда, конечно, студент думает, что раз ему дали список литературы из 15 книг, то он должен все 15 прочитать. Это неправильно. Надо уметь читать, особенно в философии, филологии, в гуманитарных дисциплинах, где нужно уметь осваивать огромное количество литературы. Это важный вопрос, и этому действительно надо учить.

Сейчас молодые люди редко ходят в библиотеку, предпочитая познавать мир, в основном, через экран своего смартфона и социальные сети…

Да, это так. Любопытно, что недавно в Германии в конкурсе модных слов  молодежного жаргона победило слово, которое переводится на русский язык, как «поколение с опущенной головой» (поскольку все постоянно смотрят в гаджеты). Опять же, это не совсем их вина.

В этом смысле интересен платоновский миф о пещере. В диалоге «Государство» Платон создал образ пещеры, в которой живут люди. Они не могут выбраться наружу, и поэтому судят о мире за пределами пещеры только посредством наблюдения за отражениями теней. А ведь «люди с опущенной головой» находятся в таком же нереальном мире, потому что то, что мы узнаем через наши гаджеты, через социальные сети — это тоже своего рода конструкция. Медийная конструкция, которая может не иметь никакого отношения к реальным событиям. То есть, пещера Платона вдруг реализовалась в совершенно новой форме, основанной на высоких технологиях. Это очень интересно.

Если говорить об отечественных традициях высшего образования, то какие из них остаются ценными и значимыми в современных условиях?

В нашем образовании была важная традиция, которая давала нам преимущество в 60-е годы и немного позже. Эта традиция была основана на фундаментальной науке. Фундаментальная наука была краеугольным камнем университетского образования, особенно для естественнонаучных дисциплин. Если сравнивать социальные статусы, я думаю, что аспирант 60-х годов, по сути, — это сегодняшний доцент. В 60-е годы американцы или европейцы приезжали в Москву на математический или физический конгресс и делали доклад на русском языке, поскольку он был рабочим языком, и это отражало признание самого качества нашей фундаментальной науки.

В нашей традиции была выработана очень четкая и эффективная схема. Если научный руководитель на Западе, тьютор (это не обязательно преподаватель, это человек, каким-то образом организующий студентов) курирует 120-150 человек, то у научного руководителя в советские времена (да и сейчас пока) могло быть десять-пятнадцать студентов, не больше. То есть, осуществлялось практически индивидуальное образование. И мы сейчас пытаемся это сохранить.

Во многих вузах уже разрушаются кафедры, факультеты. На наши заседания кафедры (а я возглавляю кафедру онтологии и теории познания) мы всегда приглашаем студентов, а аспиранты просто обязаны быть, мы считаем их частью кафедры. Но так далеко не везде. Эта вовлеченность как раз и была предпосылкой создания научной школы, потому что фундаментальное образование невозможно без постоянного погружения в дисциплину, в которой вы работаете.

Эти школы были, когда профессора приходили в университет, проводили какие-то вечера, математики или физики читали свои стихи. Человек был настолько погружен  в науку, что над этим даже смеялись; она заполняла все его пространство, и, конечно, это давало возможность величайших открытий.

Кстати, в связи с этим всегда говорят о рейтингах и проводят сравнение не в нашу пользу. А вы проведите рейтинг по тем людям, которые уехали в другие страны и занимают там высокие места. Я думаю, мы там будем лидерами. А ведь это тоже признание. Раньше в Германии были квоты: давалось до 30 тысяч мест на переезд из России наших программистов. А сейчас они даже квоту сняли, туда переезжает неограниченное число людей, они получают вид на жительство, достаточно быстро — гражданство. Какой еще критерий нужен?

В этой проблеме оттока, с одной стороны, нет ничего страшного; наука в данном случае интернациональна. Например, в Китае не боятся, когда люди уезжают, лишь бы ты работал на Китай, на свою культуру. Но у нас отток за рубеж приобрел массовый характер. Только в последнее время государство, по крайней мере, в нашем университете, стало оказывать серьезную поддержку в закупке оборудования. Ведь часто уезжают даже не из финансовых соображений, а из-за того, что не могут реализовать себя как ученые, поскольку нет соответствующей лаборатории.

И действительно, долгий период, особенно после перестройки, когда ученые вынуждены были работать дворниками, так и было. Но сейчас ситуация лучше, по крайней мере, в ведущих университетах. Уже к нам едут западные ученые, которые на наших суперкомпьютерах, на нашем оборудовании пытаются делать фундаментальные открытия. У гуманитариев ситуация, конечно, сложнее, так как в данном случае язык является важным компонентом, от которого мы не можем отказаться в пользу другого, а критерии эффективности, которые нам навязываются Министерством образования, фактически нас к этому подталкивают.

Изучая историю различных наук, мы видим, что, например, в начале XX века была сильнейшая Московская школа философии права, Петербургская школа философии права, были блестящие филологические школы. Сейчас преобладает ориентация на индивидуализм в исследовательской работе?

Вы затронули очень важную тему. Я опять сошлюсь на нашего ректора. Виктор Антонович когда-то сказал золотые слова: если бы в советское время были жесткие стандарты по математике, то никогда бы не появились такие математические школы, как ленинградская и московская.

Я считаю, что огромный порок нашего образования — это нескончаемое создание стандартов. Причем как эти стандарты создаются? Министерство обычно ссылается на то, что вузы сами их и создают. Да, это так, мы действительно их создаем, но по лекалам, спускаемым из министерства.

Я считаю, что в вопросе создания учебных планов тоже должна быть дифференциация. В таких вузах, как МГУ, СПбГУ, МФТИ главный приоритет должен быть отдан Ученому совету вуза или даже факультета. Пусть Ученый совет философского, математического, филологического факультетов определяет, что должен знать студент, который оканчивает этот факультет. Сейчас все гораздо жестче, выбора почти нет. А вот в слабых вузах стандарты должны быть.

Создание единого для всех стандарта часто приводит к тому, что доминируют чиновники, которые вводят различные дисциплины непонятно на каких основаниях. Например, ввели курс «Современные проблемы естественных наук», который должен читаться на всех гуманитарных факультетах. Идея была красивая, но возник парадокс: дело в том, что сами учёные не любят читать курс по истории науки. Это периферийная часть, потому что наука развивается векторным образом, и последние по времени открытия включают в себя все предыдущие, в отличие от гуманитарных дисциплин. История здесь менее важна, чем, например, в философии.

В результате нас, философов, приглашают читать эти дисциплины на естественных факультетах, потому что нужен более общий взгляд. Ясно, что уровень профессионализма здесь очень разный. Я думаю, что такого вида дисциплины надо либо продумывать и создавать некоторую структуру, которая эти дисциплины обеспечивает, либо это будет во многом профанация.

Вторая проблема — иностранный язык. Вы никогда не задумывались, почему в гуманитарных западных вузах в учебных планах нет иностранного языка? Потому что язык дает школа, а вуз пролонгирует. А у нас на иностранный язык в вузе тратится очень много времени, и понятно почему: в советский период, когда люди приходили из школ и не знали языка, вуз выполнял функцию достраивания знаний, которые не дали в школе. В результате иностранный язык в вузе сегодня, если он обязательный, рассчитан на троечников. И тот, кто его знает, в лучшем случае, не забывает, а тот, кто не знает, не изучит.

А иностранный язык — это частное дело человека; базовые знания языка он должен получить в школе, а в вузе он может, например, пройти курс по проблемам конкретного языка. Например, если он занимается американской философией, то он должен знать пролонгированный английский. Если философией Гегеля — пролонгированный немецкий.

Образование традиционно подразумевает не простое накопление знаний, но и элемент воспитания. Занимается ли сейчас высшая школа формированием общей культуры студента, целостного мировоззрения, нравственных ориентиров?

Здесь два момента. Первый момент: во время перестройки мы, конечно, очень легко отказались от того, что вуз в нашей стране (и это еще одна традиция нашего образования) многие годы занимался воспитательной работой. Посчитали, что это идеология, которую мы навязываем, а идеология сейчас даже в Конституции не упоминается, поэтому заниматься ей нельзя. Мы от этой воспитательной функции отказались, но в то же время если мой студент что-то сделает на улице, даже не в университете, меня как декана начнут третировать. Хотя какую я несу ответственность, если с вуза сняты воспитательные функции?

Для Европы традиционно другое: если человек сошел со ступеньки университета, он подчиняется общим законам, как и преподаватель. Никто ни за кого не отвечает. У нас традиционно это часть российской культуры, и вуз действительно нес некоторые элементы ответственности за то, как человек воспитан, как он себя ведет. Конечно, были перегибы, когда это могло использоваться идеологически и даже политически, но все-таки эта воспитательная функция была.

«Главный порок нашего образования — это попытка создать стандарты»

Безусловно, это должно реализовываться, прежде всего, через знания. Вы никогда не будете для студента авторитетом в других духовных областях, если вы неграмотный преподаватель. Такое бывает, и студенты это очень ясно понимают. А вот если вы сильный ученый и грамотный преподаватель, то и в области, скажем, мировоззренческих вопросов они вас будут слушать. А поскольку вы имеете дело с молодыми людьми, то вы не должны им ничего навязывать, вы должны с ним беседовать. Но для этого нужно время. А нынешние критерии эффективности образования, которые нам навязывает Министерство образования, вообще не учитывают преподавательской деятельности. Они нам говорят: у преподавателя, научного сотрудника должно быть столько-то публикаций. А кто посчитает беседы со студентами? Это вообще никак не фиксируется. Недавно был свидетелем, как одна из моих коллег беседовала с аспирантом из-за рубежа о его диссертации. Они говорили четыре часа! Кто это учтет? На аспиранта в нормативах выделяется 12 часов за весь семестр или даже меньше.

Бывают блестящие преподаватели, которые много готовятся к лекциям и семинарам, но пишут не очень много научных статей, а бывают крупнейшие учёные, но они не очень хорошо читают лекции. Так давайте проведем дифференциацию, и пусть тот, у кого лучше получается преподавать — преподает, а у кого лучше получаются статьи — публикуется. И тогда ваш вопрос, с которого мы начали, приобретает совершенно другое значение. Если у преподавателя будет время на то, чтобы беседовать со студентами, конечно, он систему своих знаний преломит сквозь призму воспитания.

Другое дело, что есть оборотная сторона: преподаватель не вправе навязывать. У студента всегда должен быть выбор, и, условно говоря, преподаватель с православным мировоззрением не должен критиковать студента за то, что он иудей. Такое тоже, к сожалению, бывает, так же, как и в области политики. Я могу читать лекции, связанные с политикой, но я не обязан навязывать идеалы, скажем, демократии или тоталитаризма. Пусть студент выбирает сам.

В зарубежных вузах бывают случаи, когда профессора увольняют из-за его взглядов, которые он открыто выражает на своих лекциях. Есть ли такая практика в российских вузах?

Был период, когда и увольняли. В советские времена был осужден и уволен из университета Александр Сергеевич Панарин, потом он вернулся. Это немного другое, тогда был другой политический строй. Вообще говоря, если человек читает лекции о каких-то политических воззрениях, и это имеет отношение к знаниям, никаких претензий к нему быть не может. Но здесь есть один важный принцип, который сформулировал Макс Вебер: «В аудитории не должно быть политики». То есть, если я исследую политику, я ее исследую как ученый.

Если я хочу пойти на митинг, то за пределами университета мне никто не запрещает это делать. А в аудитории политики быть не должно. Но в то же время мы можем показывать студентам, какие могут быть оценки. Например, я читал лекцию о демократии и говорил, что демократию нельзя абсолютизировать, это непростой феномен, потому что истина не имеет отношения к числу ее поддерживающих. Гитлера, например, избрали абсолютно демократично, Сократа осудили абсолютно демократично.

Применительно к сегодняшней Европе можно говорить о тоталитарной демократии. Есть целые исследования, например, Антонио Негри, которые говорят о том, что мы на пороге создания глобальной империи, в которой внешне все будет очень демократично, но при этом манипуляция настолько высока, что это будет гораздо тоталитарнее самого жесткого тоталитаризма. И мы сейчас наблюдаем, когда в обществах, традиционно считающих себя демократическими, внешне вроде бы демократия, но доминирует одно мнение, не допускаются другие точки зрения.

То же самое я могу говорить о тоталитарных системах, а вот дальше уже студент сам сравнивает аргументы. Понятно, что преподаватель, если он не очень хороший специалист, может в такой ситуации манипулировать, но, вообще говоря, аудитория — это не место для навязывания политических, религиозных и других взглядов. Кстати, наш факультет в этом плане очень трудный. Например, у меня в кабинете стоит икона «Прибавление ума», которую мне подарил еще Патриарх Алексий. Мы часто приглашаем православных людей на факультет. И как только это происходит, факультет начинают упрекать в клерикализации, в том, что он «продался» религии. Как только мы начинаем что-то критиковать, например, мы долго были в оппозиции по поводу введения теологии в вузе, нас начинают критиковать, что мы атеисты. Наши коллеги подарили мне Коран, я с ним сфотографировался, фото появилось в интернете — и вызвало бурю. И когда у меня был последний юбилей, православные коллеги мне подарили огромную Библию, с дружеским намеком: «Чтобы вы, Владимир Васильевич, не только с Кораном снимались».

Вообще философский факультет, когда он устраивает власть, всячески поддерживают, а когда не устраивает, могут и закрыть на сто лет — в истории факультета такие периоды были. Философия — это свободное мышление, а свобода — это вещь непростая. Вы можете быть абсолютно несвободным человеком в самом демократическом режиме, и можете быть свободным в самом тоталитарном. Этого многие не понимают и думают, что внешнее оформление, демократичное или недемократичное, реализует внутреннюю свободу. Все не так просто, часто все бывает прямо наоборот. Известный психолог Виктор Франкл, который прошел через концлагерь, показывал, что даже в концлагере, этом сгустке тоталитарной системы, человек мог оставаться свободным; это же совершенно потрясающе. Поэтому здесь все непросто.

Что Вы считаете главным условием сохранения тех конструктивных традиций нашего отечественного высшего образования в противовес навязыванию единых стандартов или некритичному заимствованию извне?

Я думаю, главное условие — и государство сегодня это осознает — необходимость дифференциации вузов. Есть ведущие вузы, их должно быть достаточно мало.

Что касается кадров, здесь большая проблема. У нас нет возрастного ограничения, не отрегулирован механизм ухода на пенсию. Это мешает нормальной ротации в вузе. Конечно, это не значит, что мы должны талантливых людей увольнять по возрасту — у нас должны быть другие формы сотрудничества; например, человек может уйти, а мы с ним можем заключить контракт. Но при этом необходим приток молодых людей. А для того чтобы эти молодые люди шли в вузы, должны быть стимулы, как финансовые, так и другие. Попробуйте сейчас взять в вуз талантливого молодого человека с периферии! Зарплата невысокая, жить ему негде, а стоимость квартиры такова, что вуз не сможет ее купить. Именно эти проблемы надо решать.

Уже понятно, что если мы быстро их не решим, то тот колоссальный опыт наших талантливейших ученых, которые уже в возрасте, просто не будет передан. Уже сейчас есть разрыв поколений: сегодня лекции студентам иногда читают люди, которые годятся им даже не в дедушки, а в прадедушки. Мы приближаемся в образовании к кадровому коллапсу, когда основной преподавательский коллектив состоит из людей, которым за 60 лет.  Это колоссальная проблема, и государство должно ее решать.

Еще одна проблема — обучение в аспирантуре. Сейчас, ссылаясь на общемировую практику, ситуацию довели до абсурда: с прошлого года аспирантура стала просто образовательным уровнем. То есть, защита диссертации там вообще даже не предусматривается, человек просто учится. Это тоже формальное заимствование американской системы, извращённой нами же до предела. Пока такое будет происходить, оптимизма мало.

То есть необходимы совместные усилия государства и общества?

Конечно, должна быть схема. Надо понимать, что фундаментальная наука и образование не могут работать по принципу «утром деньги, вечером стулья». У нас сейчас предлагают, чтобы государство выделяло деньги ученым, а они пусть делают научные открытия. Но перевод науки на грантовую систему очень опасен, потому что все, что произойдет — люди просто научатся писать заявки на грант и получать деньги. Логика должна быть другая, в фундаментальной науке, прежде всего. Государство должно на постоянной основе субсидировать науку, выбирая и идя на риск. А гранты должны быть дополнительным стимулирующим механизмом, чтобы ученый мог купить себе какие-то дополнительные приборы, оборудовать лабораторию, повысить зарплату. Вот тогда это даст результат.

А сейчас наука переводится на грантовую систему. Но что такое грант? Зачастую в гранте выигрывает не сама идея, не само научное содержание, а умение написать эту заявку. А это — имитация науки.

Беседовала Анастасия Храмутичева

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.
При републикации материалов сайта «Тезис. Гуманитарные дискуссии» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

Похожие записи

« »