Красивый образ или реальность? Размышления о рае

Красивый образ или реальность? Размышления о рае

Июн 1 • РелигияКомментариев нет

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)

Что такое рай? Стоит ли за этим словом какая-то реальность, или это просто красивый образ? Зачем человеку понятие рая? Почему нам легче поверить в ад, чем в рай? Эти вопросы стали темой семинара, организованного Фондом «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского» в Доме русского зарубежья им. Александра Солженицына.

Красивый образ или реальность? Размышления о раеЕлена Юрьевна Садовникова, член Фонда «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского», ведущая семинара:

О рае говорить трудно. Как всегда, мы начнем с фрагмента беседы с владыкой Антонием Сурожским из цикла «Я хочу поделиться всем, что накопилось». Из названия цикла видно, что владыка делится тем сокровенным, над чем он размышлял в течение многих лет. Эта беседа относится к концу 90-х годов.

Митрополит Антоний Сурожский:

Красивый образ или реальность? Размышления о раеВо-первых, я хочу напомнить вам о том, каков был мир при его сотворении. Слово Божие прозвучало — громко ли, тихо ли — оно прозвучало, и в ответ на божественную любовь появился целый мир материального вещества, душевных существ и духовных явлений. И этот мир был невинен, чист, ничем не поврежден. И, как мы можем прочесть в Ветхом Завете под руководством святых отцов, в этом мире действовал Сам Бог. Вся тварь была как бы пронизана звучанием этого творческого слова любви, и она была призвана раскрыться как цветок, дойти до той полноты и открытости, при которой вся тварь могла бы соединиться с нетварным Богом.

Святой Григорий Палама говорит нам о том, что все было пронизано божественными энергиями, то есть, как он сам описывает, присутствием Бога вне Себя самого. То есть Бог оставался самим собой, цельным — скажем, как из солнца льется свет и тепло, так и мир был пронизан светом и теплом Божества. И Дух Божий дыханием своим, присутствием своим действовал в нем. И этот мир должен был по своему призванию раскрыться. Все возможности, которые были заложены, должны были постепенно стать реальностью. И это было так вначале, до момента, когда человек согрешил.

Красивый образ или реальность? Размышления о раеБорис Сергеевич Братусь, доктор психологических наук, профессор, заведующий кафедрой общей психологии МГУ им. Ломоносова:

Сейчас мы с вами попробуем провести эксперимент: каждый из выступающих за 7 минут должен сказать, есть ли рай, где он находится, как туда пройти, и в какие часы он работает (смеется). Это напоминает известный вопрос, который упоминается в разных притчах: «Как стоя на одной ноге пересказать содержание Библии?» И даже известен ответ: «Все содержание Библии сводится к одному: относись к другому так, как хочешь, чтобы относились к тебе». Это дискуссионный вопрос, но, тем не менее, попробуем провести эксперимент.

Если говорить серьезно, то это одна из наиболее важных тем, поскольку она напрямую связана с вопросами о смысле жизни, понимании того, зачем мы живем.

Красивый образ или реальность? Размышления о раеАлександр Александрович Мелик-Пашаев, доктор психологических наук, главный редактор журнала «Искусство в школе»:

Как один известный персонаж спрятался в райских кустах, так и я спрячусь в область искусства, более мне знакомую.

Часто говорят, что образы рая в искусстве обычно бывают бледные и сентиментальные. И тому есть причина. Я думаю, что все дело в том реальном опыте, которым обладает человек. Опыт борьбы, страданий может быть очень ярким и сильным, а опыт победы, святости — слабым. Помните, как владыка Антоний говорил о Достоевском? Что он велик в изображении борьбы, но довольно слаб в изображении святости, потому что его личного опыта ему в этом не хватало.

Но все же я бы вспомнил два примера: первый — это Данте, которого трудно обвинить в слабости, а второй, на мой взгляд, — величайший своим трагическим катарсисом текст последней главы Апокалипсиса. Это, наверное, то, что Джон Мильтон называет «потерянный и возвращенный рай». А мы пробуем говорить о том первозданном рае, о котором вроде бы ничего и сказать нельзя — потому что языка нет, опыта нет, мы видим только какие-то фрагменты картины в Ветхом Завете и по этим фрагментам пробуем хотя бы чуть-чуть восстановить реальность этого этапа бытия Вселенной.

И, наверное, с попытками как-то передать это в образах и связана некоторая, с одной стороны, ностальгия, с другой стороны, детская наивность и сентиментальность, которые проявляются в художественных произведениях, изображающих рай.

Я думаю о том, чего лично мне не хватает, чтобы в большей степени почувствовать реальность райского бытия. Где-то у Пришвина есть такая запись: «Действительно лучшее, что есть у человека — это рай (сад)». Образ сада изначален, и это можно проследить и в истории искусства. В этом саду человек ведущий, но он един со всем мирозданием. Нет перегородок. Если зверь идет к нему, он является в своем образе, и проникая в этот образ, человек проникает в его сущность и нарекает животному имя. То есть нет отчуждения между существами первоначального мира.

И первые одежды, о которых говорится применительно к раю — это не плотные одежды, это сияющие прозрачные одежды и особая материальность.

И дальше, насколько я вообще смею говорить на эту тему, впечатление такое, что разрыв произошел не только по вертикали — между человеком и Богом, но и по горизонтали — между человеком и окружающим его миром. Человек получает кожаные одежды. Форма вещей становится скорлупой. Плотная завеса материальности ложится на весь мир. Эта завеса, эта форма становится преградой, и отныне задуманная Богом сущность вещей и существ уже не просвечивает за формой, а как бы за ней скрывается. Это относится не только к окружающему миру, но и к собственному телу. Тело становится чуждой для меня субстанцией («я чужой в собственном теле»). С этим связано чувство определенной нереальности, и уходит чувство безмерности человеческого существа.

И вот тут, как мне хотелось бы верить, искусство и художественное творчество может помогать, в том числе когда разрабатывает самые обычные сюжеты, а не только связанные напрямую с религиозной тематикой. Потому что главное в создании художественного образа можно определить как прозрачность форм. Художник возвращает прозрачность облику людей, вещей, и они начинают дышать какой-то внутренней жизнью, и обнаруживается, что в них есть некая тайна. Не всегда это, конечно, само Божественное присутствие, но некий опыт, свет, те энергии, которые пропитывают собою мир. До этого трудно добраться, и далеко не каждый художник на такой высоте находится. Но просвечивает душа, просвечивает Богом созданная жизнь во всем ее многообразии.

Красивый образ или реальность? Размышления о рае

И само ощущение внутренней духовной ценности всех вещей, как мне кажется, приближает к первоначальному райскому состоянию вселенной. Потому что если форма закрывает все, если мы не чувствуем божественного начала в окружающем, начиная с другого человека, то этот как раз шаг к тому миру, где Бога как бы нет, и который является адом. С другой стороны, если я работаю над тем, чтобы внутри вещей просвечивала внутренняя жизнь, в конечном счете, видению божественной искры во всем, то тогда это шаг к тому, чтобы Бог был во всем.

Был такой суфийский поэт Руми, который сказал так: «Всякая вещь в мире денно и нощно являет собою Бога. Просто один это видит, а другой нет».

Художник может помогать тому, чтобы это видели. Чем больше мы это видим, тем более и в нас самих возрождается жизнь, тем более и наши кожаные одежды перестают быть преградой и вновь начинают просвечивать, и тем ближе мы к чувству реальности рая.

Красивый образ или реальность? Размышления о раеМайя Кучерская, писательница и литературный критик:

Мне кажется, опыт встречи с раем есть у всех мам и пап и даже просто у тех, кто видел младенцев. Все мамы это знают это странное ощущение: с одной стороны, ты ясно понимаешь, что это существо только что было у тебя в животе, там находилось 9 месяцев, и это совершенно точно , — а с другой стороны, вот оно на тебя смотрит, и в первые недели ты четко ощущаешь, что это пришелец из другого мира. Какого мира? Ну уж точно не из ада, точно нет. Из такого мира, где царствует невинность, чистота. И это все на тебя смотрит оттуда через глаза младенца. И когда я смотрела в глаза своим детям, совсем еще маленьким, мне все время казалось, что они видят что-то другое, видят мир другим. Интересно, когда-нибудь мы узнаем, что они видят?

Мне казалось, что они видят мир невидимый. Не знаю, что об этом думают богословы и люди серьезные, но такое ощущение часто возникало. Мне всегда это было интересно, и наконец я решилась и написала рассказ глазами младенца — это такая реконструкция, что там видит младенец. Конечно, проверить мы это не можем, но тем не менее. Называется этот рассказ «Вертоград многоцветный» — то есть, собственно, рай. И написан он такими звукоподражаниями, то есть сначала я показываю младенца снаружи, как его видно и слышно нам, его агуканье, воркование, а затем мой герой переходит на вполне человеческую речь, потому что, как я думаю, у души тоже есть свой язык. И вот примерно такие вещи он видит и слышит.

Красивый образ или реальность? Размышления о рае

Сегодня на улице, пока баба Нина крошила хлебные крошки, я слышал явно, как наш котик, совсем не взрослый, увязался с нами гулять, подкрался к лавке, шепча голубице: «Ах! ты моя сладкая, сейчас я тебя…» Она тихо клевала, сыпала баба крошки, но тут встрепенулась, хохотала: «Не успеешь сделать и шага, взлечу!» И взвилась, и хлопала крыльями звонко! Котик визжал: «Вырасту, съем-м!»

Мама, но я хочу сказать тебе о другом.

Любовь — это ветер. Он живет в высоком и близком небе. Дышит вольно в сияющих облаках. Пьет их плотность. Чуть тяжелеет. Скользит вниз на землю и задувает в люди. Задувает в сердце. Мама, сердце иных — роща. Белые дерева, зовут березы, чуть подросли, юны, чисты, безмятежны. Ветер гуляет, трепещут листья, сребристый шелест и счастья вздох. Есть другие сердца — дубовые чащи, крепки, кудрявы, есть и сосновый бор, высокий, легкий, выстланный снизу ковром иголок и тоненькой травкой сквозь. Есть и рябины молодые, пурпурным по зеленому сбрызг. Но перед ветром беззащитны все.

…Ветер принес его. Я и раньше его часто видел, до рождения, он посещал меня тайно в тишине безъязычия, в невечернем свете густого млека. Я родился, и он снова был рядом — склонялся надо мной, поправлял одеяло, однажды сдвинул меня подальше от тебя, когда мы вместе заснули; другой поддержал, когда ты потянулась за чистой пеленкой, отпустила меня, и на миг я остался наедине с водой в моей ванночке и уже собирался хлебнуть… Я называл его «Тот» и ему улыбался. Юноша златокудрый, в белых одеждах, с глазами неба синей. Он махал мне крылом и исчезал. Но тут вдруг сказал:

— Привет.

Он был веселым и такой, как не ты и не папа и бабушка, нет. Он был немного как я.

— Я и правда как ты, — он ответил, — но и другой.

— Кто ты?

— Твой Няньгел-хранитель, — ответил он, и весело хлопнул крылом. — Но можно и просто Няня.

Няня, няня! Как с тобой хорошо! Как ты быстр, светел и словно прозрачен.

За плечами его между крыльями был такой же, как и весь он, золотистый переливающийся полупрозрачный рюкзак.

— Что там? — спросил я и кивнул за спину.

А дальше они отправляются, конечно, в сад.

И тогда он поднял меня на руки, так же, как ты, моя мама, прижал крепко-крепко, и мы полетели по лазури, по изумрудному и златому в волнах прохладного ветра, который дул здесь повсюду, быстро-быстро. «Востани, севере, и гряди, юже, и повей во вертограде моем, и да потекут ароматы мои», — напевал мне Няня, чтобы я не боялся.

И стал на месте. Благоухание текло отовсюду, благоухание накрыло нас невесомой волной.

— Вот мы и на месте, — Няня повел рукой.

Я увидел своды зеленых арок, деревья, уходящие в ввысь без пределов, совсем не те, что росли в нашем дворе и в парке, — огромные, оплетенные лианами, обвитые гирляндами цветов, с веток свешивались яблоки, апельсины, гранаты, груши и другие неведомые плоды всех форм, всех оттенков. 

А это уже другая прогулка:

Сад был огромный, ни разу мы не были там, где до этого были. Няня сказал мне, что это только малая часть. Что один сад переходит в другой, есть сады и выше и дальше, но во всех побывать невозможно, потому что Сад — безбрежен. Ему нет конца, как и здешним озерам дна, морям границ, ручьям окончания.

И в самом конце:

Был здесь и кто-то еще, не только Няни, мелькали чьи-то веселые тени, но словно за тонкою пеленою. Мой Няня сказал мне: «Трудно видеть то, чего не можешь постичь».

Я спросил:

— А где твоя мама?

Он сказал:

— Взгляни, что ты видишь?

Я видел свет, и от этого света всем бабочкам и красным в черную точку коровам, всем пташкам и Няням с корзинами яблок, пингвинам, фазанам, козявкам… было так хорошо! Будто на всех на них смотрит их мама. И немного щекочет их своей длинной челкой.

— То, что ты видишь, — сияние Начального света, это горит Незаходимое Солнце. Оно-то и смотрит на нас, и все мы — его дети. И сам ты, и твоя мама.

— А папа?

— И папа, и баба Нина, и котик, и голуби, и воробьи.

— А что если Свет погаснет?

Но Няня только прижал меня к себе покрепче, поцеловал в лоб и проговорил, глядя мне прямо в глаза:

— Главное, ничего не бойся. Этот Свет никогда не погаснет, Он — надежда и неизреченная милость.

Няня тпрукнул мне в самый живот, так иногда делала мама. А это и была, оказывается, мама. Я хотел есть! Очень-очень, я же так нагулялся сегодня, мама. Ты долго-долго кормила меня. Папа смотрел, и я ощущал его затылком, потом папа дул мне в затылок немного, чтобы я больше маму не ел и остановился. Он мне не мешал, и я все равно ел маму. Потом мы долго еще играли с папой в мячик. Котик тоже играл. Я смеялся.

И чем я хочу закончить — это тем, что этот рассказ оказался не про рай, а про его потерю. Ничего мне с этим не удалось поделать. Потому что младенец вырос, научился говорить, а когда младенцы обретают дар речи, они перестают видеть ангелов — а не то расскажут людям то, что, может быть, им рано знать.

Красивый образ или реальность? Размышления о раеОтец Петр Коломейцев, священник, декан факультета психологии РПУ Иоанна Богослова:

Я бы хотел поговорить о парадизофобии, о том, что далеко не все хотят в рай, а очень многие вовсе и не хотят. Ко мне подошла одна прихожанка (назовем ее Мария) и спросила: «Отец Петр, а что другая прихожанка (назовем ее Галина) тоже будет в раю?». Я говорю: «Ну, мы же молимся об этом». — «Отец Петр, можно я тогда буду в аду? Я очень не хочу с ней вместе быть».

И вот, меня как-то заинтересовал этот вопрос, многие ли люди на самом деле хотят в рай. У Есенина я нашел:

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

Правда, через 5 лет привлекательность лубочных картинок — голубые небеса, нарядные хаты, звон колоколов, купола, кресты, образа в храмах, веселые пляски и смех на лугах — перестают впечатлять поэта: позади революция, что-то стронулось в патриархальном бытии деревни, а скорее духовно вырос сам поэт. Рай, который он раньше был готов с легкостью поменять на деревенскую идиллию, становится для него ностальгической жаждой по инобытию.

Душа грустит о небесах,

Она не здешних нив жилица.

Как часто наше представление о рае зависит от состояния нашей души и от условий, в которых мы находимся? Не сегодня появилась странная мысль, что рай невыносимо скучен. Еще Николо Макиавелли говорил: «Лучше я попаду в ад, чем в рай, ведь там я буду проводить время с епископами, герцогами, а не с апостолами и нищими». И, конечно, ему, жившему политическими интригами, дипломатическими приемами, было очевидно, что эта стихия, в которой он чувствовал себя как рыба в воде, не может быть содержанием райского блаженства.

Сильная привязанность к земной жизни делает ее сверхценной. И лучше, конечно, с такой точки зрения, вообще не покидать этого мира, а если уж выбирать иной, то ад предпочтителен тем, что наполнен хотя бы земными пороками, которые как-то его роднят и делают его ближе к земному бытию.

Интересно, что Том Уэйтс, тонкий музыкант, почти аскет, сторонящийся больших концертных залов, театральных площадок, предпочитающий исполнять свои произведения в клубах, среди узкого круга ценителей, по его словам, совсем не торопится в рай, так как опасается, что там нет ночных клубов. И совершенно уверен, что не встретит там никого из своих друзей. Если разобраться, — говорит он, — то и впрямь скучное это место, рай, нечего там делать. Конечно, он совсем не стремится попасть и в ад, но его пессимистические представления о рае продиктованы опасением прекращения в раю всякого творчества. Ложное схоластическое убеждение заслоняет подлинный характер божественного бытия, о котором сам Господь говорит: «Се, творю все новое» (Откр. 21:5).

Что объединяет Маккиавелли, Уэйтса и многие других парадизофобов? Это, во-первых, привязанность к земной жизни, а, во-вторых, отрицание не самого рая, которого они не знают и не очень хотят знать, а их собственных представлений о нем.

Курьезнее выглядит представление о рае в тех религиях, где рай представляется изобилием всего того, что человеку не хватало в земной жизни: для кого-то это несметные богатства, для другого это непрекращающаяся пирушка с обилием вина, еды, а для третьих рай полон чувственных утех и напоминает многолюдный гарем. Подобные образы вульгарного материального рая питали хилиастические представления и коммунистические утопии, побуждая создать такой рай на земле.

Так человек, созданный по образу и подобию Божию, призванный к вечной жизни во Христе, сам начинает творить себе бога по своему человеческому образу и подобию. А рай же уподобляет земной жизни, только переполненной материальными благами, как гигантский супермаркет.

То, что жизнь после жизни не должна копировать земное бытие , а быть подлинно инобытием, понимали многие, но терпели фиаско, потому что оперировали лишь подручными элементами своего чувственного мира, создавая модели рая, так или иначе возвращающие человека к его земному бытию. Сколько ни комбинируй земные блага, сколько ни выстраивай между ними приоритеты, все равно остаешься в замкнутом круге — тут уж воистину: «Из земли ты взят, и в землю отыдеши».

В лучшем случае картина рая представлялась зеркальной или негативом фотографии, что отразилось в народной мудрости: «Кто здесь беден, там богат», «Кто голоден — там сыт», «Кто здесь плачет — там смеется». Эта мудрость приводила к своеобразной жизненной стратегии дауншифтинга: недобрать здесь, чтобы потом перебрать там. Но рай — не мешочек с паззлами, предназначенный докомпоновать земную картинку, да и Господь призвал к преизбыточествующей жизни, горению, а не теплохладности.

Господь не предлагает нам гадать и фантазировать о рае, Он прямо говорит: «Не видел того глаз, не слышало ухо и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его». Утверждая при этом, что рай — это состояние блаженства, то есть блага в высшей степени. Блага, которое здесь частично приоткрывается тем, кто находится за чертой. Не само отвержение этой жизни, а желание человека не принадлежать этому миру, его правилам и компромиссам. То есть отвержение самим человеком принципа «жить как все» заставляет искать его иной истины: «Ищите прежде Царства Небесного  и правды его». А потому Господь предлагает человеку не картинку, не рекламный проспект прекрасной страны, а путь и рост — путь ко Христу и возрастание в Духе. По мере продвижения по этому пути и возрастания человеку все больше и больше открывается бытие в Боге и сама реальность рая.

Это значит, что признание людей, не хотящих райской жизни, это не девальвация рая, а отражение нежелания расти, констатация ограниченности горизонта, за которым нет продолжения пути. Можно представить себе нашу земную жизнь как некую внутриутробную жизнь перед вторым рождением в жизнь вечную. И мы знаем, что если ребенок недоразвит, у него не развился какой-то орган, то потом ему очень трудно в этой земной жизни. И вся аскетика, ставящая цель такого развития — только духовного, а не физического — говорит о том, что мы должны себя приготовить к тому, чтобы увидеть и услышать эту радость. Иначе мы погрязнем в земной жизни — и потом, за ее пределами, она покажется нам такой невкусной, незрелой, потому что мы не отрастили таких органов, которыми познается рай. И тогда мы с сожалением увидим, что душа не доросла. Поэтому мне кажется, что самое страшное — это подойти к раю и не принять его, потому что в земной жизни мы не созрели.

Красивый образ или реальность? Размышления о рае

Георгий, мальчик лет восьми-девяти:

Здравствуйте. Меня зовут Георгий Шернин. Когда я подготавливался к выступлению, мои сестры тоже хотели высказать свое мнение. Так как мы согласились друг с другом, у нас получилось одно целое.

Рай — это когда наша земля станет такой же, как была когда-то. Это сад, где растут растения со всего мира, которые дают нам все, что необходимо для жизни: и еду, и одежду. Мы сможем сажать цветы и растения на других планетах. Люди и животные не будут убивать и есть друг друга. Дети с радостью будут ходить в школу. Взрослые будут любить свою работу и не оставлять своих детей.

А еще я спросил своих одноклассников, как они представляют рай. Многие сказали: это сад, в котором Бог играет с детишками. Некоторые сказали: когда родители не ссорятся. А двое сказали: когда в холодильнике много еды.

У нас в школе есть один мальчик, за которым мама приходит поздно. И он сидит на первом этаже, на лавочке, и часто спит. Кладет под головку свой рюкзачок и спит. А когда за ним приходит мама, он голоден и просит поесть. Она на него очень громко кричит: «Почему ты в школе не поел?!» А ему нечего ответить. Он ложится спать, и так каждый день, пока не наступят выходные. Я хочу, чтобы он и его мама попали в рай.

Красивый образ или реальность? Размышления о рае

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.
При републикации материалов сайта «Тезис. Гуманитарные дискуссии» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

Похожие записи

« »