Можно ли лгать из человеколюбия?

Можно ли лгать из человеколюбия?

Дек 16 • Популярные темы, Темы недели1 комментарий

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 votes, average: 5,00 out of 5)
Рубен Апресян

Рубен Апресян

Доктор философских наук, профессор, заведующий сектором этики Института философии РАН

Можно ли лгать из человеколюбия? Подробно этот вопрос был проанализирован великим немецким философом Иммануилом Кантом (1724–1804). Обсуждая в разных произведениях проблему лжи, Кант рассматривал три различные ситуации.

Ситуация 1. В «Основоположениях метафизики нравов» Кант представляет пример заведомо ложного обещания «неплатежеспособного должника»: человек, находящийся в безысходном финансовом положении, обращается к кредитору, обещая вернуть деньги в положенный срок, зная наверняка, что вернуть не сможет. Такого рода обещания, по Канту, недопустимы с правовой и этической точки зрения, поскольку подрывают основы общества, являются преступлением против справедливости и человечности. Они нарушают обязанности человека как перед другими, так и перед самим собой.

Ситуация 2. В «Метафизике нравов» Кант приводит пример лжи по чужому распоряжению: по приказу хозяина слуга на вопрос пришедших, дома ли хозяин, ложно заявляет что того нет дома, благодаря чему у хозяина появляется возможность убежать из дома. Однако убежав, он совершает преступление, чего могло бы не быть, скажи слуга правду. Здесь на слугу ложится двойная вина: за сказанную неправду и за невольное соучастие в преступлении.

Ситуация 3. В эссе «О мнимом праве лгать из человеколюбия» Кант разбирает пример с человеком, предоставившем убежище другу, которого преследует злодей — наверняка убийца. Вскоре тот стучит в дверь и в категоричной форме спрашивает, не в доме ли скрывается беглец. По Канту, нравственный долг повелевает сказать злодею правду, как есть. Это настояние философа принципиально: «Правдивость в показаниях, которых никак нельзя избежать, есть формальный долг человека по отношению ко всякому, как бы ни был велик вред, который произойдет отсюда для него или для кого другого».

ДРЕВНИЙ СЮЖЕТ

Вывод Канта озадачивает. Он противоречит каждодневному опыту людей, да и просто здравому смыслу: как быть правдивым с злодеем, если правда может быть использована кому-то во вред?

В истории мысли Кант был далеко не первым, кто обсуждал этот сюжет. Более того, сюжет этот можно считать древним, если не извечным. Сама проблема правдивости и вынужденной лжи в ситуации опасности широко обсуждалась на протяжении всей истории мысли. В западном богословии эта традиция была задана Августином, но сам сюжет возник гораздо раньше. По меньшей мере, его обсуждает Платон устами Сократа в «Алкивиаде II».

Обращает на себя внимание и один ветхозаветный сюжет, а именно, история блудницы Раав из города Иерихона в Книге Иисуса Навина. Согласно древней легенде, разведчики из вражеского Иерихону войска Иисуса Навина, вдохновленного Господом на завоевание языческого в то время Израиля, войдя в город, заходят к Раав. Она укрывает их у себя, а в ответ на прямой вопрос пришедших к ней царских слуг, об остановившихся у нее чужаках, не задумываясь, отвечает лживо: «…точно, приходили ко мне люди, но я не знала, откуда они; когда же в сумерки надлежало затворять ворота, тогда они ушли; не знаю, куда они пошли; гонитесь скорее за ними, вы догоните их», указывая им направление, противоположное тому, куда потом должны будут уйти разведчики (Нав. 2: 4-5). При том, что в целом ложь, в особенности в форме лжесвидетельства, многократно и разнообразно осуждается в Библии, случай Раав (одобрительно отмечавшийся впоследствии и в книгах Нового Завета) — один из четырех в Библии случаев оправданной лжи, или лжи с Божьего позволения.

СПОРНОЕ РЕШЕНИЕ

Возвращаясь к Канту, следует отметить, что философ во всех трех ситуациях предлагает следующую аргументацию: ложь представляет собой преступление против человечества, действия, основанные на лжи, не отвечают принципу всеобщности, и, идя на ложь, человек нарушает свой долг не только как перед тем, к кому ложь обращена, но и перед самим собой как разумным существом.

Если в первом случае с Кантом можно полностью согласиться, во втором аргументацию Канта можно принять в определенной степени, принимая вместе с тем в расчет, что данная ситуация значительно сложнее и требует разностороннего анализа, то кантовское решение третьей ситуации вызывает глубокие сомнения. Случай с человеком, предоставившем убежище другу и вынужденным держать ответ перед злодеем — это наиболее проблематичный кантовский пример лжи.

Здесь стоит задуматься над рядом вопросов. Во-первых, находится ли домохозяин в каких-либо отношениях обязанности с злодеем, и, стало быть, какова мера его ответственности перед ним? Во-вторых, не следует ли в анализе правильного поведения в данной ситуации принимать во внимание и отношения домохозяина с другом? В-третьих, не окажется ли правдивость перед злодеем предательством по отношению к тому, кому предоставлено убежище? В-четвертых, не является ли принцип «не вреди» не менее сильным, чем требование «не лги»?

Анализируемая ситуация является коммуникативно и императивно сложной. Внимательному читателю эссе в первую очередь бросается в глаза то, что Кант разбирает только отношения между домохозяином и злодеем, между тем как состав участников ситуации очевидно шире, поскольку присутствует и третья сторона — друг (гость) домохозяина.

Не только домохозяин находится в определенных отношениях с другом. И у злодея свои отношения с другом домохозяина. Также и у домохозяина возникают своеобразные отношения с злодеем, когда тот, преследуя его друга, обращается к нему с вопросом. И это очевидно разнородные отношения. Отношения домохозяина с другом, к тому же принятым в качестве гостя, более того, которому предоставлено убежище, установлены у домохозяина прежде, чем он сталкивается с злодеем.

Как отношения дружбы это взаимные отношения, и во всей их полноте отношения домохозяина и друга — добровольные отношения. Отношения же с злодеем у домохозяина не взаимные, не добровольные, их вообще трудно определить в качестве отношений: со стороны домохозяина эти отношения, будучи не взаимными и не добровольными, негативны, со стороны злодея — исключительно прагматичны.

Как бы ни определял сам Кант проблему рассматриваемой ситуации, типологически квалифицируя ее как ложь «из человеколюбия», действительная проблема не в этом. Человеколюбие, благодеяние, милосердие не являются предметом обязанности. Это дело доброй воли человека, его благорасположения. Отношения дружбы и гостеприимства предполагают определенного рода обязанности, задаваемые самим фактом существующих отношений как отношений дружбы и гостеприимства. Действительная нравственная проблема данной ситуации — не в возможности «лжи из человеколюбия», а в выборе между конкретной обязанностью дружбы и гостеприимства и абстрактной обязанностью не лгать. Обязанность дружбы и гостеприимства конкретна, поскольку она выражает реально существующие связи между людьми. Она тем более актуальна в частной форме защиты человека (друга, гостя), с которым уже существуют ясные и более-менее длительные отношения. Обязанность не лгать в данном случае абстрактна, поскольку утверждается Кантом по отношению к злодею, то есть к тому, с кем у домохозяина нет никаких отношений, и кто своими действиями и самим фактом своего существования представляет угрозу тому порядку, в рамках которого только и возможны обязанности.

По отношению к любому человеку у нас есть моральные обязанности, хотя бы минимальные — не причинять вреда. Эта обязанность абсолютна, то есть безусловна, и универсальна, то есть обращена к каждому. Она касается и отношений со злодеями. Но до поры, пока они не начинают осуществлять свои злые умыслы. Впрочем, и в этом случае у нас сохраняются моральные обязанности перед злодеем: противостоя осуществлению им своих злых умыслов, мы должны действовать соразмерно, не превышая меру, достаточную для пресечения злонамеренных действий.

Однако Кант рассуждает так, как если бы сфера обязанностей, в частности, моральных обязанностей, была однородной. При видении морали как однородной мораль предстает «благополучной», свободной от внутренних противоречий и конфликтов. В анализе данного случая, как и в анализе всех других, Кант обнаруживает себя абсолютистом и универсалистом. Не вдаваясь в ситуационный анализ сюжета (не принимая во внимание все его обстоятельства), он утверждает, что никакая благонамеренность, даже в отношении друга, не может быть оправданием лжи, даже по отношению к злоумышленнику.

ДРУЖБА VS НРАВСТВЕННАЯ ЧИСТОТА

С позиции категорического императива, сформулированного Кантом и предполагающего, что к другому человеку можно относиться не как к средству, а как к цели, предпочтение правдивости неприемлемо, поскольку интересы друга приносятся в жертву принципу. Друг в таком случае оказывается средством сохранения домохозяином своей нравственной чистоты, и в то же время злодей становится целью.

Рассматривая данную ситуацию, Кант вроде бы обращает внимание на разные ее аспекты: на обязанности человека по отношению к самому себе (соответствовать долгу), по отношению к человечности, по отношению к злодею. Он лишь не принимает во внимание обязанности домохозяина по отношению к другу. У Канта определенно получается, что абстрактная справедливость выше блага конкретного другого, конкретный другой оказывается средством для нравственного совершенствования человека. При таком подходе по сути воспроизводится кантовское видение общества как общества атомарных, коммунитарно и коммуникативно индифферентных индивидов.

Это очень важный момент человеческих отношений, правовых и нравственных. Для разрешения ситуации необходимо понимание разнородности обязанностей, не только по содержанию, но и по характеру императивности: обязанности человека по отношению к близким сильнее обязанностей по отношению к посторонним и тем более чужим, к кому, разумеется, относится и злодей. Незамечание этого конфликта, как и факта возможного конфликта обязанностей вообще, выражает непонимание нравственности и того, как она функционирует практически. Это чревато по меньшей мере неполнотой анализа, а в конечном счете, как мы видим в случае с Кантом, и скрытой апологией аморализма — в виде признания допустимости предательства по отношению к гостю и другу ради личной честности перед злодеем.

ЭТИКА БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТИ?

С точки зрения Канта и его последователей, поведение домохозяина не должно зависеть от возможных частных характеристик ситуации. Однако если все эти различия не имеют значения для принятия домохозяином решения относительно того, как себя вести с преследователем, то этике остается лишь отвлеченный анализ морально-философских категорий, и нет ничего в поведении человека и отношениях между людьми, что может быть предметом ее исследовательского интереса. Какой вообще смысл в этике, если ее рекомендации ситуативно индифферентны или, иными словами, если этика не практична? По-видимому, в случае названных выше конфликтов обязанностей нельзя дать универсальных решений. Это должны быть ситуативно и индивидуально уместные решения.

Кант не случайно в обсуждении данного случая не принимает во внимание друга. Для Канта не существуют другие как конкретные другие. В кантовской этике нет Другого в смысле фейербаховского Ты, отличного от Я. В этом смысле Кант ограничивает анализ морали анализом того, что происходит в голове единичного человека перед лицом Абсолюта, что, конечно, тоже очень важно в плане вектора морали к совершенству, но недостаточно. Соответственно он выстраивает анализ морального мышления.

Позиция Канта в этом плане типична для рационалистической философии Нового времени, которая за незначительными исключениями не ведает Другого. Кант не чувствителен к коммуникативным отношениям, к возникающим в них ожиданиям и обязательствам. И в данном случае, говоря о долге правдивости, Кант имеет в виду не специальный долг перед злоумышленником, а абстрактный долг перед законом; постулируя безусловную ответственность перед законом, он фактически не предполагает никакой ответственности перед конкретным человеком, не просто ближним, но к тому же и близким.

Конечно, человек далеко не всегда способен в полной мере отвечать за последствия своих поступков, тем более в нестандартных условиях чьего-либо (революционного или контрреволюционного, или тоталитарного, или криминального) произвола. Кант в этом прав. Однако отсюда не следует, что человек вообще не отвечает за свои поступки. Если же кто-либо попытается, ухватившись за эту мысль морального философа, снять ответственность за себя и свои поступки, к нему легко можно предъявить суровые нравственные претензии — причем по Канту же (но как автору «Основоположений к метафизике нравов») — за отказ от сохранения и совершенствования себя в качестве нравственного субъекта. Отказом от ответственности, в особенности моральной ответственности, человек лишает себя членства в ноуменальном мире.

ОТКАЗ ОТ ЛЖИ

Вообще говоря, ложь как таковая, в принципе недопустима. В первую очередь, недопустима ложь при даче обещаний. Недопустима ложь, наносящая кому-либо ущерб. Недопустима корыстная ложь. Но есть ситуации, когда во имя морально оправданного блага (т.е. не из корысти) ложь оказывается допустимой. Она не становится от этого морально положительной; но она необходима для того, чтобы избежать большего зла. Кант же настаивает на том, что любая ложь разрушительна для общества.

Однако не менее разрушительной для общества оказывается правда, утверждаемая ценой жизни, здоровья, благополучия других людей. Не может быть предпочтительной правдивость, если она оказывается условием несправедливости.

Таким образом, обоснованность кантовского настояния на абсолютности требования «Не лги», а, по большому счету, и возможность абсолютных моральных принципов вообще оказывается под вопросом. Такие общие моральные принципы, как «Не лги», «Не причиняй насилия», а также «Не вреди», «Делай добро», не имеют прямого действия, и кантовский анализ данного конкретного примера хорошо это показывает. Они исполняют роль ценностных ориентиров, принципиальных установок в принятии человеком морально оправданных решений. Однако без их адаптации к конкретным человеческим ситуациям, в нравственном отношении поливекторным и разнокачественным, легко можно прийти к результатам, прямо противоположным тому, что эти общие принципы утверждают.

Поэтому в любых нравственных системах провозглашение общих принципов сопровождается менее общими, частными по содержанию требованиями и правилами, обеспечивающими определенность и действенность общих принципов. И всегда предполагается, что они применяются в конкретных ситуациях на основе решений, принимаемых морально-ответственными, критически и реалистически мыслящими индивидами, в частности, отдающими себе отчет в том, чем друг отличается от злодея.

Тезис Канта о недопустимости лжи даже в тех ситуациях, когда правдивость может угрожать благополучию третьего лица, стал уже в наши дни поводом для острой дискуссии среди российских философов и основой отдельной книги. Обсуждение частной, на первый взгляд, проблемы позволительности лжи в исключительных случаях вывело на фундаментальные философские вопросы, касающиеся сущности правды и лжи в морали, природы «моральных абсолютов» и, шире, моральных требований, а также принципиальной возможности и допустимости исключений из универсальных моральных требований.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.
При републикации материалов сайта «Тезис. Гуманитарные дискуссии» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

Похожие записи

  • Андрей Момад

    Хехе. Весьма ценная иллюстрация «взрослого подхода». Вот так «Отвецвенность» подменяет собой, разопревшей, Абсолют в головах наших современников. Подобно Митеньке Карамазову, нам вменяется в моральную обязанность «не сметь прощать» Абсолюту — слезинку ребёнка, или обиду друга. Если же кто-то усомнится — как в обязанности, так и в праве не прощать, — тот аморалист, безответственный, «не развивается нравственно», устарел века на три, не видит в жизни сложностей нюансов, да и просто «противоречит здравому смыслу». Короче говоря, когда дело касается Другого — должен стыдливо «отключаться» любой разум. Чем-то это напоминает всё «развод на бабки» корыстными женщинами, во имя воспетой поэтами священной Половой Любви; как раз ей ваш хвалёный «здравый смысл» на практике всегда лижет ноги…
    Чистый разум, конечно, имеет свои ограничения, так про то у Канта есть целая отдельная книга; странно предполагать, что божественный Иммануил вообще не догадывался о пестроте жизни.

    Ну, я, конечно, — пока что не приобретя книгу «О праве лгать» — остаюсь в оценке случая с укрывателем — на позициях Канта. Зачем-то почтенный Рубен Апресян проигнорировал всю новую аргументацию, собственно, упомянутого им эссе «О мнимом праве лгать из человеколюбия», то новое, что было под этим заголовком привнесено Кантом в начатую им же несколько ранее дискуссию, а в данном эссе же ясно сказано (и даже в кратком-кратком изложении Канта в годовой программе мировой философии нашего экономического вуза этот аргумент прозвучал и запомнился): раз уж вы такие Ответственные — готовы ли, хотя бы, отвечать за свою непредсказуемость в показаниях, если скажете, что укрывшийся друг вышел из дома, злоумышленник направится по указанному Вами следу — а это окажется… правдой?! И злодеяния могло бы не быть, скажи Вы правду и рассчитай друг на то, что Вы скажете правду (соответственно, скрывшись он из дома).

    А если уж не терпится вдаваться в ситуационизм — давайте, может быть, зададимся вопросом о природе дружбы с укрываемым, о добровольности принятия на себя обязанностей гостеприимства и — самое главное, обязан ли злоумышленник с точки зрения друга являться таковым и для нас лишь из соображений дружбы? Ведь, может быть, справедливо гонится… Может, не убьёт? Может, договорятся? А Вы таки упрощаете.

« »