От чего зависит жизнестойкость?

От чего зависит жизнестойкость?

Фев 10 • Популярные темы, ЧеловекКомментарии (2)

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (2 votes, average: 4,50 out of 5)
Марина Солодушкина

Марина Солодушкина

Психолог, преподаватель факультета психологии РПУ св. Иоанна Богослова

В последние десятилетия мир меняется с невероятной скоростью, и эти изменения приносят как новые возможности, так и новые вызовы. Но с человеком остаются и «вечные» проблемы, актуальные в любую эпоху. Как изменить себя и свою жизнь? Как противостоять давлению общества? Как справиться с болезнью? Как быть рядом с умирающим? Как преодолеть горе потери? Все эти вопросы человечество задавало себе во все времена, но в наше время они стали звучать, кажется, еще более болезненно.

Конечно, трудности и стрессы всех нас затрагивают по-разному. Кто-то успешно противостоит проблемным ситуациям, кто-то — не очень. Вероятно, всем знакома позиция многих психологов-консультантов, гласящая, что любое «я не могу» означает на самом деле «я не хочу». При таком подходе проблема сводится к личному выбору. Эта позиция оправдана в случаях, когда необходимо напомнить человеку о его ответственности за свою жизнь. Однако успешность преодоления трудностей далеко не всегда зависит только от личного выбора. Чтобы понять, от чего она зависит, необходимо осознать значимость тех ресурсов, которые очень нелегко, а иногда и невозможно объективировать, — ресурсов человеческой души.

КОНЦЕПЦИЯ САЛЬВАТОРЕ МАДДИ

В конце XX — начале XXI века в научной психологии появилась масса попыток ответить на вопрос: что позволяет человеку преодолевать трудности и можно ли этому научиться? В частности, благодаря экзистенциальному психологу Сальваторе Мадди в научном лексиконе закрепилось понятие жизнестойкости.

Обсуждая не самое простое положение современного европейского общества, Мадди приводит в качестве примера такую проблему, как беспокойство по поводу сохранения рабочего места, которое в настоящий момент распространено во многих странах. Эта неуверенность, по данным исследовательской группы Мадди, часто приводит к негативным последствиям, и не только к само собой разумеющимся — таким, как ухудшение трудовых показателей, — но и к более труднообъяснимым и одновременно более тяжелым – например, повышенной агрессивности, разводам, различным болезням и даже попыткам суицида.

Однако часть людей (около трети из выборки Мадди) в ситуации такой неуверенности, наоборот, чувствует себя прекрасно и работает лучше, чем раньше. Почему?

Именно такая характеристика, как жизнестойкость (hardiness), по мнению Мадди, позволяет, с одной стороны, делать успехи в своей профессии, а с другой стороны, сохранять себя здоровым и душевно, и физически, несмотря на негативное влияние окружающей среды. Развивая свою концепцию, Мадди рассматривает 3 фактора, повышающие жизнестойкость: вовлеченность (commitment), контроль (control) и принятие риска (challenge). Вкратце поговорим о каждом из них.

1. Вовлеченность предполагает, что включенность в происходящее «дает максимальный шанс найти нечто стоящее и интересное для личности». «Человек с развитым компонентом вовлеченности получает удовольствие от собственной деятельности».

2. Следующий фактор — контроль — представляет собой «убежденность в том, что борьба позволяет повлиять на результат происходящего, пусть даже это влияние не абсолютно и успех не гарантирован. Противоположность этому — ощущение собственной беспомощности».

3. Принятие риска (на наш взгляд, более верным переводом challenge было бы «принятие вызова») — это «убежденность человека в том, что всё то, что с ним случается, способствует его развитию за счет знаний, извлекаемых из опыта, — неважно, позитивного или негативного. Человек, рассматривающий жизнь как способ приобретения опыта, готов действовать в отсутствии надежных гарантий успеха, на свой страх и риск, считая стремление к простому комфорту и безопасности обедняющим жизнь личности».

Итак, мы вполне можем представить себе образ человека, который соответствует высоким показателям жизнестойкости по Мадди, — это, очевидно, личность с активной жизненной позицией, прочно стоящая на ногах, стремящаяся к саморазвитию и готовая принимать вызовы жизни. Казалось бы, тут не может быть подводных камней.

ПРОТИВОРЕЧИЯ КОНЦЕПЦИИ МАДДИ

Однако исследование, которое мы провели, используя, с одной стороны, феноменологический анализ глубинных интервью нескольких десятков респондентов (в которых они описывали свой опыт переживания разнообразных по сложности жизненных ситуаций), а с другой стороны, их результаты по опроснику жизнестойкости, заставило нас о многом задуматься.

Среди наших респондентов было много тех, кто внешне как будто соответствовал образу жизнестойкого человека по Мадди (и они набирали высокие результаты по тесту), но это было именно внешнее впечатление. На деле же «жизнестойкому» образу соответствовала совсем иная и, очевидно, не самая «жизнестойкая» психологическая ситуация. Например, высокая вовлеченность скрывала за собой лихорадочное бегство от ощущения бессмысленности жизни; уверенность в способности контролировать была связана с неадекватной оценкой своих ресурсов и возможностей, а высокие показатели принятия риска отражали не что иное, как переживание скуки и возложение надежд только на будущее с уходом от попыток разобраться в настоящем. По этой причине довольно логичным оказался тот факт, что несколько респондентов, имевших высокие показатели по тесту, примерно в это же самое время или думали о суициде, или даже пытались его совершить.

От чего зависит жизнестойкость?

Есть и другие примеры. Образ человека с низкой жизнестойкостью по Мадди — не самый активный и не самый вовлеченный, уверенный в том, что далеко не всё способен контролировать, уходящий от излишних рисков и вызовов — совпадает с образом человека в критической жизненной ситуации. Например, среди наших респондентов были люди, ухаживающие за смертельно больными близкими. То, что эти респонденты показывали низкие результаты по тесту, было с очевидностью связано именно со спецификой их переживаний. Критическая ситуация неизбежно перестраивает человеческие установки. Ясно, что тяжелые испытания могут быть связаны и с потерей контроля, и с обессмысливанием той вовлеченности, которую имеет в виду Мадди, не говоря уже об исчезновении уверенности в необходимости происходящего для собственного развития. Нечего и говорить о ситуации, когда человек сам серьезно болен, находится на грани жизни и смерти. Можно ли так легковесно быть уверенным в том, что это необходимо для саморазвития? В самом деле, если я вот-вот умру, для чего же мне развиваться?

Нелишне будет сказать, что часть респондентов, ухаживающих за смертельно больными родственниками, тем не менее, стойко держались под гнетом свалившейся на них беды (делали всё от них зависящее, не помышляли о суициде, а кто-то даже в какой-то степени ощущал внутренний покой), и повторное исследование показывало, что они вполне успешно из нее выходили.

Итак, по-видимому, концепция Мадди отражает, «ухватывает» только одну сторону жизнестойкости. С одной стороны, речь идет, вероятно, о каких-то определенных типах личности, с другой стороны – каких-то определенных типах трудных ситуаций. Иначе говоря, концепция Мадди рассматривает только частный случай жизнестойкости, не основания, корни жизнестойкости, а ее проявления, внешнюю сторону.

ГЛУБИННЫЕ КОРНИ ЖИЗНЕСТОЙКОСТИ

Из других известных направлений, исследующих процессы преодоления, можно выделить психологию стресса и совладающего поведения (копинг-стратегии), объединяющую исследования многих авторов. Несмотря на разнообразие вариантов, в целом ситуация здесь достаточно близка — «собираются» и обобщаются модели поведения, отслеживаются стратегии совладания, но нет попыток четко выделить то, что стоит за этими стратегиями. Именно поэтому эти концепции автоматически «прихватывают в компанию» к жизнестойким людям тех, кто «симулирует», — людей, действующих формально так же, но имеющих на самом деле другие, «не жизнестойкие» основания этой деятельности.

Если предпринять попытку найти и выделить глубинные основания жизнестойкости, то мы сможем не только дополнить, скажем, модель Мадди необходимыми корневыми элементами, которые были упущены, но и обнаружить другие модели жизнестойкого человека, другие стратегии жизнестойкости в разных ситуациях.

Для того чтобы сделать первый шаг в эту сторону, заметим, что сам С. Мадди упоминает в своих работах о жизнестойкости как операционализации мужества быть — понятия, введенного знаменитым философом и теологом Паулем Тиллихом. В своем основополагающем труде «Мужество быть» Тиллих называет этим понятием процесс самоутверждения — силу, утверждающую бытие вопреки различным угрозам. Этот процесс заключается в поддержании более или менее постоянного равновесия между страхом и отвагой, — иными словами, когда мы действуем соразмерно ситуации: например, боимся, когда это объективно оправданно, и находимся в покое, когда этому благоволят обстоятельства; знаем, когда следует рискнуть, а когда лучше избежать риска и т.д.

По словам Тиллиха, «мужество быть — это функция витальности. Ослабление витальности влечет за собой ослабление мужества. Укрепить витальность – значит укрепить мужество быть». Однако, в отличие от витальности животных, витальность человека имеет не только биологические корни. Если бы это было так, то человек в этом смысле ничем не отличался бы от животного, и такое название для описываемой реальности, как «мужество быть», совершенно не подходило бы.

Что же питает человеческую витальность, кроме биологических ресурсов? «Витальность, жизненная сила находится во взаимосвязи с тем видом жизни, которому она дает силу. Так, силу человеческой жизни невозможно отделить от того, что средневековые философы называли «интенциональностью». Тиллих определяет интенциональность как «направленность на осмысленные содержания».

Итак, «витальность человека настолько сильна, насколько сильна его интенциональность; и наоборот: они взаимосвязаны». «Чем большей творческой силой обладает живое существо, тем большей витальностью оно обладает», а значит, хотя «мужество — это функция витальности, однако витальность невозможно отделить от целостности человека, от его языка, от его способности к творчеству, от его духовной жизни, от его предельного интереса».

Мужество быть и жизнестойкость, на наш взгляд, не синонимичны, но представляют собой две стороны одного и того же явления. Мужество быть относится к процессу, к прикладываемой силе, к действию. Мужество — это движение человека, жизнестойкость — характеристика этого движения.

Если о биологическом «вкладе» в жизнестойкость Мадди говорит, то смысловая сфера, как это ни странно для нас, остается фактически незатронутой. Очевидно, что как раз это упущение и делает модель неполной. Если бы смысловое измерение можно было бы «прибавить» к концепции Мадди, то могла бы получиться не просто вовлеченность, а осмысленная вовлеченность, которую можно было бы отделить от вовлеченности, становящейся способом забыться.

ВЕРА КАК ЗАХВАЧЕННОСТЬ СМЫСЛОМ

Итак, посмотрим внимательнее на ту самую смысловую составляющую человеческой жизнестойкости, которая была упущена исследовательской группой Мадди. Начиная с этого момента, мы начнем постепенно дрейфовать из психологии, продолжая опираться на Тиллиха, у которого смысл и вера не просто стоят рядом, но практически сливаются.

Вера по Тиллиху — это состояние захваченности определенным смыслом. Но он подчеркивает, что не каждый смысл даёт человеку серьезную опору. Важен характер смыслов, на которые направлена человеческая жизнь. «Мужество нуждается в силе бытия, в силе, трансцендирующей небытие… Мужество… должно быть укоренено в силе бытия, большей, чем сила индивидуального Я и сила мира этого Я». Эту же мысль развивал Виктор Франкл и многие другие экзистенциалисты. Нам жизненно необходимы не просто смыслы, а над-смыслы, смыслы трансцендентные. Таким образом, заключает Тиллих, «всякое мужество быть имеет явные или скрытые религиозные корни. Ведь религия — это состояние захваченности силой самого-бытия». По словам Тиллиха, «мужество быть есть выражение веры, и только в свете мужества быть можно понять, что такое вера».

Но почему необходима такая действительно мощная опора? И почему иногда человеку как будто «не хватает сил» — а если посмотреть глубже, не хватает «сильных» смыслов — чтобы справиться с проблемой (может быть, даже несмотря на то, что так называемые «объективные» возможности есть)? Что на самом деле противостоит человеку? Тиллих продвигает нас в этом направлении, определяя мужество быть как самоутверждение «вопреки тому, что пытается помешать Я утвердить самое себя», то есть самоутверждение «бытия вопреки факту небытия».

От чего зависит жизнестойкость?

Встреча с проблемами и препятствиями зачастую невозможна без встречи одновременно с тревогами и страхами по поводу возможности с ними жить, преодолевать их и т.д. Эти переживания и являются порой самым трудным препятствием к решению проблемы. Нередко (особенно, конечно, в случае невроза) они могут затмевать тот факт, что проблема на самом деле легко решается, и лишенный веры человек избегает мнимых, в сущности, опасностей.

Переживания, о которых мы говорим, в свою очередь, имеют под собой экзистенциальное основание — тревогу небытия. Именно поэтому они так сильны, а иногда непереносимы. По убеждению Тиллиха, любую нашу тревогу порождают не сами по себе травмирующие ситуации, а именно их воздействие на «постоянное, но скрытое осознание неизбежности нашей смерти». Речь идет о смерти в нравственном (о чем «говорит» тревога вины и осуждения), физическом (тревога судьбы и смерти) и духовном измерении (тревога пустоты и отсутствия смысла). Это три источника общей тревоги небытия, и последний источник, по мнению Тиллиха, наиболее остро мучает современного человека.

ВЕРА И ДОВЕРИЕ

Что же должен делать человек, если нет этих смыслов, если они не переживаются? Как выдерживать испытания? Наши дальнейшие рассуждения опираются на анализ опыта конкретных людей.

Приведем пример-аллегорию.

Бог дает человеку подержать в руках тяжелый камень. Дает так, что он не может отказаться.

Человек не может отказаться, но может ли он с этим согласиться? Согласиться — это значит принять. А принять — означает, в сущности, полюбить Божью волю. И вот тут начинается самое трудное.

Да, человек может согласиться принять камень, если это имеет для него серьезный смысл. Например, он берет камень, чтобы тот не упал на его ребенка. Когда же этого смысла не видно и нет веры в то, что он есть, нормальный человек будет сопротивляться. Если нам не понятно, зачем наши испытания, то согласиться с ними бывает трудно или даже невозможно (вспомним Книгу Иова).

Итак, я не вижу смысла в своей беде, не переживаю этот смысл. Но я, может быть, еще смогу «условно» принять камень, если знаю о сроке, после которого камень, наконец, заберут, и начнется другая жизнь. Сколько держать — месяц, год, пять лет? В любом случае я знаю, что конец придет, и придет он не с моей смертью, а раньше. Заключенный в тюрьме может связывать определенные надежды с тем моментом, когда он окажется, наконец, на свободе. Он может верить в то, что нечто хорошее для него еще возможно.

Но если этих сроков нет, о них или не сказано, или — может быть, хуже — понятно, что всё это бессрочно и кончится только со смертью? Например, молодой человек по воле случая становится инвалидом, прикованным к постели. Или он узнает о смертельном заболевании. Или у родителей рождается ребенок с тяжелой инвалидностью.

Как выстоять перед страданиями и неустранимой тревогой, связанной с ними?

Есть два пути. Первый путь связан с поиском параллельных, компенсаторных смыслов взамен утраченного. Второй — с вытеснением ситуации, «отключением» от нее, хотя бы частичным уходом из этой реальности в другую реальность (в фантазии, мечты, в психические или физические болезни и т.д.).

Первый вариант считается более конструктивным, ведь он дает реальную энергию для того, чтобы противостоять тревоге смыслоутраты (тем не менее, большой вопрос, всегда ли их можно строго отделить один от другого, нередко они и вовсе сливаются). Однако параллельные смыслы способны поддержать, только если они могут претендовать на равноценность тому смыслу, который утерян. Но бывает так, что невозможно ни первое, ни второе. Нет ни равноценных смыслов, ни возможности «убежать» в другую реальность (пример — ситуация сильной физической боли). Если все пути отрезаны или они недостаточны, тогда, по-видимому, остается единственное.

Остается одно — прекращение сопротивления, принятие ситуации без знания смысла, без переживания смысла. И, конечно, это самое сложное для любого человека. Нет веры в смысл — нужна хотя бы надежда на то, что он есть. И здесь мы всегда переходим к связке такой надежды и доверия. Надежда на то, что смысл все-таки есть, — эта надежда тесно связана с доверием.

До-верие — то, что до-веры. На подступах к вере. Веры еще нет, но есть шаг к ней. Доверие — это всегда доверие кому-то конкретному, какой-то личности. До-веряю, в-веряю себя. Я всего лишь человек, и у меня, может быть, не хватает информации, не хватает понимания, недостает оснований для веры, но я до-веряю кому-то, у кого есть это всё и, может быть, даже больше. Доверие связано и с опорой на другого, и с передачей ответственности, и с принятием своего более уязвимого, более «маленького» положения. С отказом от того, чтобы судить и сопротивляться, с послушанием.

От чего зависит жизнестойкость?

Мы, конечно, говорим здесь, в первую очередь, о доверии Богу. Человек не знает, зачем Господь посылает ему тяжелые испытания, он не видит в них смысла, но он может доверять Ему в том, что смысл этот всё-таки есть. Митрополит Антоний Сурожский писал, что никакие отношения любви не возможны без доверия.

Итак, чтобы выстоять в самых тяжелых ситуациях, необходимо принятие, а оно, в отсутствии переживаемого смысла, веры в смысл, может быть найдено, по-видимому, в надежде на смысл и доверии.

Вспомним, что Мадди говорит о тесной связи жизнестойкости с идеей саморазвития, удовлетворения от получения опыта, неважно, негативного или позитивного.

Как показывают наши исследования, как правило, в критических жизненных ситуациях этот смысл не мог стать опорой. Хотя многие респонденты соглашались, что, возможно, они стали лучше, сильнее благодаря испытаниям, но ни один человек, успешно преодолевший серьезную трудность (и значит, обладающий, вероятно, не самой низкой жизнестойкостью), не говорил об этом смысле как о таком, на который можно опереться, — он не был в этом отношении ни основным, ни даже побочным.

БЕГСТВО В БУДУЩЕЕ

Скажем еще несколько слов о потенциально разрешимых критических ситуациях и о тех ситуациях, которые хотя и не разрешимы, но имеют конец в пределах человеческой жизни. Если человек не переживает их осмысленности, то очень часто происходит то, о чем мы уже говорили, — создаются компенсаторные смыслы, или (и) происходит «отход» в другую реальность.

Мы хотели бы пристальнее рассмотреть вторую опору — возьмем тот случай, когда она или становится единственной, или, во всяком случае, имеет серьезный вес. Наверное, все использовали непатологический вариант такого случая — когда самой спасительной становится опора, например, на фантазии о будущем.

Казалось бы, тут нет ничего рискованного — если будущее есть, точнее, если человек верит в то, что оно есть, — почему бы не «убежать» в него хотя бы частично? За счет фантазий о будущем можно находиться в ситуации не полностью.

Возьмем пример человека, который в тяжелой ситуации активно действует, борется с проблемой. У окружающих может складываться ощущение, что он со всей полнотой взаимодействует с трудной ситуацией. Но это не всегда так. Мы уже говорили выше, что активность, вовлеченность бывает разной, и всегда необходим ее анализ. Иногда тот, кто кажется активным и жизнестойким борцом, может при этом «выдавливать» ситуацию бессмысленной, по его ощущениям, проблемы за окраины сознания, опираясь не на сегодняшний день, а на завтрашний. В этом случае основным становится лейтмотив «перетерпеть». Жить завтрашним днем, который принесет облегчение, завтрашним смыслом.

Но, как ни странно, эта опора действительно рискованна и угрожает ничем иным, как ощущением нарастающей бессмысленности. Чем дольше продолжается испытание, чем дольше борьба, тем острее это ощущение. Дело в том, что, несмотря на как будто реалистичность опоры на будущее, она всё же в значительной степени иллюзорна. Ведь «завтра» не существует, оно эфемерно.

М.К. Мамардашвили, опираясь на рассуждения Л.Н. Толстого, весьма интересно сформулировал эту мысль в одной из своих лекций: «Очень часто мы рассуждаем, что вот то, что я делаю, получит смысл завтра… Так вот, мир устроен так, что если бы что-то имело смысл только задним светом через завтрашний день, то ничто в данный момент не имело бы смысла». Далее он поясняет: «представьте себе, что я умираю. Смысла сегодня нет, смысл — только завтра. И вдруг я умер до завтра. Тогда жизнь моя бессмысленна… Потому что смерть бессмысленна. В каком смысле смерть бессмысленна? Она — обидная случайность, нелепость и абсурд… смерть, будучи абсурдной, нелепой случайностью, делает бессмысленной и жизнь. Поскольку сегодня в ней не было смысла. Смысл в ней предполагался только завтра… Толстой идет к констатации факта, что наша душевная жизнь в той мере, в какой она производит смыслы, устроена иначе. Не так смыслы существуют. То есть смыслы не существуют в последовательности прибавления одного к другому, так, что сегодняшнее получает смысл только обратным светом от завтрашнего».

Итак, «смысл не расположен в последовательности, и хотя он — во времени, но он — во времени чего-то неподвижного».

Таким образом, в разрешимых трудностях, которые кажутся бессмысленными, по-видимому, шагом столь же необходимым, что и в неразрешимых и нескончаемых, является принятие ситуации проблемы, и чем раньше оно произойдет, тем больше шансов на успешнее преодоление. «Принять» — не означает «опустить руки», не значит прекратить борьбу. Борьба, очевидно, так же необходима, как и принятие. Но борьба без принятия рискует оказаться «пустым» временем, даже если она приведет к победе (не говоря уже о другом исходе, который может повлечь за собой тяжелое расстройство).

От чего зависит жизнестойкость?

Итак, обессмысливание собственного существования угрожает не только в конце неуспешно завершившейся борьбы, но и постепенно в течение борьбы, особенно если она длительная, забирает все силы, не оставляя их на другие дела (те самые параллельные смыслы), и не дает промежуточных результатов. Неслучайно даже после успешно пройденных тяжелых испытаний человек нередко чувствует парадоксальную пустоту и бессмысленность — что-то неестественное есть в существовании, которое без остатка посвящено будущему (особенно неблизкому).

Мы рассматривали пример, когда человек борется с проблемой, то есть речь шла о потенциально разрешимых критических ситуациях. Если говорить о втором типе ситуаций — тех, которые хотя и не разрешимы, но имеют конец в пределах человеческой жизни (где бороться нет возможности и, кажется, единственное, что остается, — это просто ждать завершения), — то необходимость принятия здесь, очевидно, точно так же остра.

Продолжая тему доверия Богу, мы в завершение нашей работы окончательно покинем область психологии. Тиллих писал, что мужество быть — это дело благодати. Христианское учение говорит нам о том, что человек мало на что способен в одиночку, но с Богом всё возможно. Господь не по силам испытаний не дает. Но для того, чтобы Он смог помочь человеку, укрепить его силы, излить Свою благодать, — человек должен эту благодать принять, а значит принять и Божью волю. Приведем уместные здесь слова игумена Нектария Морозова: «Чтобы научиться плавать, человек должен расслабиться в воде и довериться ей, тогда вода будет его держать, а комок напряженных мышц вода топит. Так и здесь: если человек не доверяет Богу, если он напряжен, зажат и все время пытается делать что-то сам, он противится благодати. Защищается человек, который боится. А кто не боится, тот просто живет. Если у человека есть доверие к Богу, ему нечего и некого бояться».

Использованная литература:

1) Антоний, митроп. Сурожский. Человек перед Богом. – М.: Паломник, 2000

2) Леонтьев Д.А., Рассказова Е.И. Тест жизнестойкости. – М.: Смысл, 2006.

3) Мамардашвили М.К. Психологическая топология пути. – СПб.: Издательство Русского Христианского гуманитарного института, 1997.

4) Тиллих П. Мужество быть // Избранное. М.: «Юрист», 1995.

5) Maddi S.R. Hardiness: An Operationalization of Existential Courage // Journal of Humanistic Psychology. 2004. Vol. 44(3). P. 279 – 298.

По материалам доклада М.В. Солодушкиной и А.Н. Кричевца «Жизнестойкость как проблема психологии и религии», прочитанного 21 января 2015 года на Международных Рождественских Образовательных чтениях.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.
При републикации материалов сайта «Тезис. Гуманитарные дискуссии» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

Похожие записи

  • Павел

    Статья изумительна и понятна простому человеку! Спасибо!

  • Юлия

    Заметила: обращаюсь к психологии в какие-то острые моменты, когда спросить совета по каким-то причинам не могу, и кажется, что слова Святых отцов — слишком неконкретны… и всегда это обращение к отцам возвращает. Всегда. Словно говорят они: «Ну что ты паникуешь, чадо?»

« »