Премудро создан я...

«Премудро создан я…»

Фев 5 • Культура, РубрикиКомментариев нет

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (3 votes, average: 5,00 out of 5)
Павел Алёшин

Павел Алёшин

Кандидат искусствоведения, поэт, переводчик

Батюшкова могут нынче не читать или читают мало; но тем хуже для читателей. 
А он все же занимает в поэзии почетное место, которое навсегда за ним останется.

П.А.Вяземский

НЕСЛУЧАЙНЫЕ СЛУЧАЙНЫЕ ВСТРЕЧИ

Встреча с искусством — это всегда чудо. И мы ждем этого чуда, и стремимся навстречу ему. Но порой бывает, что искусство идет навстречу нам: оно находит нас. И всегда подобные неожиданные встречи происходят как-то очень вовремя, кстати.

Однажды, например, когда я читал поэзию и письма Джона Китса и литературу о нем, я наткнулся на упоминание об общем настроении, свойственном живописи Констебля и поэзии Китса. И поскольку я тогда был полностью погружен в поэзию Китса, мне непреодолимо захотелось посмотреть что-то из работ Констебля.

В России есть одна-единственная картина этого прекрасного художника, и хорошо, что она хранится в Москве, в ГМИИ им. А.С.Пушкина. Целую неделю я только и думал о том, чтобы посмотреть эту картину — «Вид на Хайгет с Хэмпстедских холмов», и пока не съездил в музей, не мог успокоиться. Так я встретился с Констеблем.

Как он пишет небо! Так, словно в самом деле видишь движение облаков. У Констебля и Китса действительно есть общее — это сочетание лиричности и эпичности. В маленькой картине с сельским видом художнику удается передать необъятность неба. В небольшом лирическом стихотворении поэт обобщает личное чувство до вселенского; на большом полотне художнику удается сохранить интимность и субъективность переживания; в эпической поэме поэт передает тончайшие нюансы душевных переживаний героев. Стоит сказать, что, вполне вероятно, Китс никогда не видел картин Констебля, а тот не читал поэзию первого. Но Англии в это время нужны были такой художник и такой поэт.

Благодаря Китсу я встретился с Констеблем, но чаще меня так «находят» поэты. Потихоньку собирая материал для диссертации, я начал читать и перечитывать итальянских поэтов Ариосто и Тассо. Ариосто же привел меня к русскому поэту — Константину Николаевичу Батюшкову.

ПОЭЗИЯ КАК МУЗЫКА

Что-то из поэзии Батюшкова я читал еще в школе, но никаких воспоминаний у меня об этом нет. Батюшков — один из поэтов пушкинской поры, поэтов-предшественников Пушкина. Белинский писал о его стихах, что они еще не пушкинские, но после них могли появиться только пушкинские.

Батюшков Константин Николаевич

Поэзия Батюшкова — это чистая поэзия, это тонкая музыкальная гармония, «гармонический проливень слез», как сказал Мандельштам. Пушкин очень ценил стихи Батюшкова, восхищался их музыкальностью: сохранились, кстати, интересные заметки Александра Сергеевича на полях книги Батюшкова «Опыты в стихах и прозе». Пушкин — строгий критик: в его записях встречаются и такие комментарии: «дурно», «вяло», «плохо» и даже «чорт знает что такое!». Но когда он восхищен, он этого не скрывает. Три главных слова, которыми Александр Сергеевич отмечает понравившиеся ему стихи Батюшкова — «гармония», «прелесть», «прекрасно». Согласитесь, из уст Пушкина такие слова дорогого стоят.

Безусловно, Батюшков — не поэт первой величины, но разве восхищение, скажем, такими титанами, как Леонардо, Тициан, Микеланджело, Рафаэль мешает нам наслаждаться также произведениями их современников с более скромными дарованиями? Конечно, нет.

Главная, неповторимая черта Батюшкова — необыкновенная музыкальность. Музыкальность эту Батюшков развивал, как следуя врожденной склонности, так и следуя примеру своих любимых поэтов — Петрарки, Ариосто и Тассо. Он был одним из немногих русских литераторов первой половины XIX века, прекрасно знавших итальянский язык и читавших великих итальянцев в подлинниках. Константин Николаевич принимался за переводы поэм Тассо и Ариосто, причем как в стихах, так и в прозе, но в итоге оставил эту идею. Именно один из переводов вывел меня на Батюшкова. Поэт сделал вольный перевод одной из строф поэмы Ариосто «Неистовый Орландо». Константин Николаевич, кстати, был одним из первых русских переводчиков Ариосто и Тассо.

Хотя это не совсем перевод, это — перевод-переложение, некая вариация на тему. При переводе, стремящемся к точности, к соответствию с оригиналом важно передать содержание, форму. По возможности, лексику автора оригинала. Но полный перевод невозможен, и всегда что-то теряется. При переводе, стремящемся к точности, в большей степени страдает звучание. Вообще, создать схожее звучание, передать созвучия, используемые автором, — довольно трудно. Если же ставить задачу точно следовать содержанию, форме, — это почти невозможно.

Батюшков пошел другим путем — путем вольного перевода, переложения, вариации (это характерно для XIX века). При таком переводе получается, можно сказать, самостоятельное стихотворение. И редко когда оно сравнимо с оригиналом. Но в этом конкретном случае Батюшков создал нечто совершенное.

Девица юная подобна розе нежной,
Взлелеянной весной под сению надежной:
Ни стадо алчное, ни взоры пастухов
Не знают тайного сокровища лугов,
Но ветер сладостный, но рощи благовонны,
Земля и небеса прекрасной благосклонны.

Делая записи на полях книги Батюшкова, Пушкин напротив строк:

Нрав тихий ангела, дар слова, тонкий вкус,
Любви и очи и ланиты

— написал: «Звуки италианские! Что за чудотворец этот Батюшков!». На мой взгляд, эти слова применимы и к батюшковскому переводу ариостовой строфы.

ТАЛАНТ И СУМАСШЕСТВИЕ

Гармония, музыка, светлая пушкинская пора, романтизм — первая четверть XIX века… Но создавал на русском языке гармонию «италианских звуков» поэт глубоко несчастный, с трагической судьбой. Читая стихи Батюшкова, этого не скажешь, а, между тем, это так. У Мандельштама есть два стихотворения о Батюшкове. Одно раннее, из его первого сборника:

Нет, не луна, а светлый циферблат
Сияет мне, — и чем я виноват,
Что слабых звезд я осязаю млечность?

И Батюшкова мне противна спесь:
Который час, его спросили здесь,
А он ответил любопытным: вечность!

Образ Батюшкова здесь — образ не самого Батюшкова, а поэта-романтика вообще. Представление о творческих людях — художниках, поэтах — как о людях необыкновенных, не от мира сего, как о гениях, безумцах культивировалось в эпоху романтизма. И именно о этом пишет Мандельштам.

Но дело в том, что сумасшествие Батюшкова было настоящим: психическая болезнь досталась ему по наследству, и последние тридцать лет своей жизни поэт провел в безумии. Возможно, под впечатлением от последней своей встречи с уже больным Батюшковым Пушкин написал известное стихотворение «Не дай мне Бог сойти с ума…».

Доктор, сопровождавший Константина Николаевича из Германии в Россию вел дневник, фиксируя состояние поэта, и там можно прочитать: «…Он спрашивал сам себя несколько раз во время путешествия, глядя на меня с насмешливой улыбкой и делая рукой движение, как будто бы он достает часы из кармана: «Который час?» — и сам отвечал себе: вечность».

«СПЛЮ, ЧТОБ ВЕЧНО ПРОСЫПАТЬСЯ»

Иногда сознание возвращалось к Батюшкову. За два года до смерти он написал свое последнее стихотворение:

Премудро создан я, могу на свет сослаться:
Могу чихнуть, могу зевнуть;
Я просыпаюсь, чтоб заснуть,
И сплю, чтоб вечно просыпаться.

Всего лишь четыре строки, но сколько в них заключено тоски и боли! И трагизм их особенно усиливается на контрасте столь обыденных первых двух строк и столь безнадежных двух последних строк.

Мандельштам изменил свое отношение к Батюшкову. Его роднила с ним любовь к итальянской поэзии, да и поэзию самого Батюшкова Осип Эмильевич любил. Может быть, чувствовал что-то общее между неустроенностью судьбы Батюшкова и своей собственной. И в 1932 году написал проникновенное стихотворение, посвященное Батюшкову:

Словно гуляка с волшебною тростью,
Батюшков нежный со мною живет.
Он тополями шагает в замостье,
Нюхает розу и Дафну поет.

Ни на минуту не веря в разлуку,
Кажется, я поклонился ему:
В светлой перчатке холодную руку
Я с лихорадочной завистью жму.

Он усмехнулся. Я молвил: спасибо.
И не нашел от смущения слов:
— Ни у кого — этих звуков изгибы…
— И никогда — этот говор валов…

Наше мученье и наше богатство,
Косноязычный, с собой он принес —
Шум стихотворства и колокол братства
И гармонический проливень слез.

И отвечал мне оплакавший Тасса:
— Я к величаньям еще не привык;
Только стихов виноградное мясо
Мне освежило случайно язык…

Что ж! Поднимай удивленные брови,
Ты, горожанин и друг горожан,
Вечные сны, как образчики крови,
Переливай из стакана в стакан…

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.
При републикации материалов сайта «Тезис. Гуманитарные дискуссии» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

Похожие записи

« »