Преследователи и жертвы

Преследователи и жертвы

Май 11 • ОбществоКомментариев нет

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Мариям Арпентьева

Мариям Арпентьева

Мариям Арпентьева, доктор психологических наук, доцент КГУ им. К.Э. Циолковского

Как известно, тюрьма как пенитенциарное заведение была создана не просто как место наказания, а как место наказания, направленного на исправление. Первоначально  пенитенциарное и педагогическое измерения тюрьмы были тесно связаны: тюрьма должна была  воспитывать и перевоспитывать, применяя для этих целей «уместное» насилие, наряду с нравственной и иной поддержкой оступившегося. Однако на практике педагогическое предназначение тюрем почти сразу было утеряно: «уместное» насилие (более-менее четко оговоренное, защищающее духовно-нравственные аспекты жизни) подменено «повсеместным». В результате современное  уголовное  законодательство в большинстве стран мира менее всего обращено к понятиям «нравственность» и «воспитание», а в большей мере  к понятиям «выгода», «рабство».

Пенитенциарные учреждения России и всего мира менее всего способствуют исправлению провинившихся: обычно тюрьма приносит прогрессирующую десоциализацию, распад личности и ее отношений с миром. Для многих попавших в нее более или менее «надолго» тюрьма — это «путь в один конец».

УЗАКОНЕННОЕ НАСИЛИЕ

«Пенитенциарное насилие» приобрело форму буллинга как системы целенаправленных, интенсивных, осознанных, масштабных действий, связанных с нанесением вреда здоровью и целостности личности или группе. Буллинг направлен на унижение или уничтожение той или иной личности или группы в политических, экономических и личных целях.  Однако поскольку политические и экономические цели — это всегда цели конкретных лиц, постольку тюрьма с самого начала своего существования использовалась как для массового запугивания населения и профилактики «несогласия», так и для и индивидуального преследования и расправы с  «несогласными» и иными «оппонентами».

Более того, со временем ряды структур, отвечающих за принятие решения о тюремном заключении (судей, прокуроров, адвокатов, охранников и палачей и т.д.), стали пополняться людьми, чьей основной потребностью являлась сверхразвитая потребность власти. Результатом стала автономизация судебной системы во многих странах мира, ее полное слияние с государственным аппаратом, а также введение института неприкосновенности для лиц, облеченных властью. При этом насилие в форме буллинга и пыток заключённых и их семей стало настолько распространенным, что практически все участники пенитенциарной системы (от заключенных до сотрудников тюрем) не задумываются о том, что происходящее в ней не просто далеко от «нормального», а преступно. Наоборот, современные государства и представляющие его органы и субъекты поддерживают старые и организуют новые  тюрьмы как способ контроля и ужесточения репрессий, способ защиты собственной безопасности, не задумываясь о безопасности и судьбах тех, кто под эти репрессии попадает. Можно сказать, что люди задумываются только о том, как причинить ближнему еще больше страданий.

Как метко подчеркнул Мишель Фуко, все более широко внедряемые технологии тюрьмы-паноптикума, формально предназначенной для исправления преступивших закон, — всего лишь «итог недоброжелательства»: тюремная прозрачность как постоянный страх наказания весьма далека от человеческих отношений между людьми и традиционных нравственных императивов. Ожидать же, что человек, третируемый за малейшую провинность, «исправится» — означает лишь симулировать воспитание, используя его средства совсем для иных целей. Обычно этой целью является вовлечение в преступления все более широких масс: тюремный бизнес выступает как ведущий компонент современного рабовладельческого бизнеса и по оборотам  средств, и по числу вовлеченных в него людей, и по разработанным технологиям подавления в человеке человеческого.

ЗАКОНЫ ТЮРЬМЫ

Обычное пенитенциарное заведение живёт на стыке трех «законов»:

«закон Божий», который говорит о любви, милости, прощении, почти всегда проигрывает «закону тюрьмы». Это закон людей, переросших состояние животного автоматизма и поднявшихся от примитивного понимания и почитания «справедливости» (месть и ненависть, «око за око, зуб за зуб») к пониманию законов любви и прощения. Однако подняться на уровень этого закона  весьма непросто, это удел единиц.

—  «закон уголовный», отраженный в УК и УПК стран мира, международных соглашениях,  который, хотя и фиксирует наличие некоторых прав у заключённых, однозначно не относит их к людям. Достаточно вдуматься в текст «самой гуманной» Европейской конвенции по правам человека и проанализировать работу Европейского суда по правам человека: не имея денег на дорогостоящего адвоката, обучение юриспруденции и не будучи воспитанным в культуре, где привыкли уважать человеческое достоинство, даже свободный человек никогда не сможет отстоять свои и так мизерные права. Заключенные отстаивают свои права и могут доказать преступность творимого над ними не более чем в 0,05% случаев. Уголовный закон — это то самое «дышло: куда повернул, туда и вышло», о нем вспоминают в зале суда и при посещениях СИЗО и тюрем очередными комиссиями, после чего сразу забывают.

—  «закон тюрьмы» — закон, регулирующий взаимоотношения людей в ситуации обычного для тюрьмы, но необычного, «трансординарного» для повседневной жизни насилия. В отличие от размытых законов и принципов регуляции насилия в повседневных ситуациях (где «суд вершат» интересы частных лиц, в большей или меньшей степени обладающих правоохранительной властью и использующих уголовный закон, чтобы игнорировать «закон Божий», а также внедрять «закон тюрьмы»), тюремный закон весьма конкретен и содержит систему правил поведения, регулирующих жизнь и взаимоотношения заключенных. Он четко отделяет тюрьму как часть территории государства, в которой правят иные законы. Однако отделение это мнимое: в последние годы начался активный пересмотр даже древних священных текстов, в которых дотошные «правдолюбы» усматривают признаки самых разных преступлений, в том числе пропаганду национализма и экстремизма, промискуитета и инцеста. Таким образом, современный «закон тюрьмы» или «закон зоны» претендует на экспансию и превращение всего мира в  тюрьму.  Это стремление очевидно поддерживается и политико-экономической элитой современных стран, государствами, практикующими все более тотальное вмешательство в жизнь граждан.

«Закон тюрьмы» сложился в России во времена СССР и долгое время охранял значительную часть заключенных от «ошибок» в отношениях с окружающими и собой: соотношение «сил» было установлено и устраивало почти всех. Однако после развала СССР и реформ уголовно-исполнительного законодательства в России и иных странах бывшего Союза, существенно ужесточивших меры наказания, «закон тюрьмы» начал изменяться. В тюрьмы стало попадать все больше служащих, не прошедших жесткой системы отбора и видящих свою миссию в тюрьме лишь в личном обогащении, комфорте и власти над заключенными. Возросло число преступников «не в законе» (не имеющих опыта тюрьмы и не знакомых с ее правилами), не нашедших возможности или не пожелавших искать пути продуктивной самореализации в обществе. Кроме того, резко возросло число людей, уголовные дела против которых являются откровенной фальсификацией и которые не могут найти в своем поведении и отношении к жизни и людям ничего «такого», что оправдывало бы насилие над ними и их семьями. Результатом этих изменений стало превращение вспышек необычного, трансординарного насилия в устойчивую тенденцию травли (буллинга) с обеих сторон.

БЕССИЛЬНЫЕ ПОМОЧЬ

Параллельно наблюдается раскручивание «спирали умолчания» в отношении проблем тюрьмы в обществе, как минимум треть которого через эти тюрьмы так или иначе прошла. В тюрьмах и вокруг тюрем в России процветают предательство и доносительство, страх и ненависть, желание мести и унижения. Введение же институтов защиты прав заключенных, а также социальных работников и психологов в систему исполнения наказаний и иные структуры правоохранительной системы, было и остается формальностью: субъекты защиты прав заключённых — это  системы защиты прав рабов. А поскольку прав у рабов немного —  из реально доступных лишь право умереть или надругаться над своими душой и телом —  правозащитные организации практически игнорируют проблемы заключенных. Встает вопрос о цели их существования: как компоненты репрессивной «системы» правозащитники  обслуживают «частично неприкосновенных» — совершивших преступления  средней и большой тяжести, не имея разрешительного «мандата». Это не просто рекламирует их  способности, но наращивает мощь социально-политического присутствия. Эта мощь  необходима для дальнейшей пропаганды тюремного закона, слияния повседневного и трансординарного насилия.

Правозащитники, как и любые иные бюрократы, вмешиваются в ситуацию лишь в случаях, необходимых самой «системе». Так, существуют «программы» и «тренды» защиты. Начиная с ООН и заканчивая каждым конкретным сотрудником «правозащитной организации»,  работа ведется лишь там и теми средствами, которые соответствуют «тренду», то есть —заказу правящей элиты. Все, не попадающие в тренд (а их большинство), обречены. Уголовный закон при ближайшем его рассмотрении далеко не «несовершенен», напротив, он   весьма осознанно сконструирован так, чтобы лишить человека какой-либо надежды на защиту.

В целом же специалисты, проводящие или пытающиеся проводить реабилитационные и профилактические мероприятия в системе исполнения наказаний, имеют дело с сочетанием массового и индивидуального, прошлого и актуального насилия со стороны окружающих и государства, множественными ординарными и трансординарными травмирующими событиями, в которых люди выступают и как объекты, и как субъекты насилия. При этом реальная картина настолько запутанна и сложна, что простые методы и подходы перестают работать. Насилие, которое пережили и переживают все эти люди (заключенные и сотрудники тюрем, СИЗО и т.д.), относятся к множественному, интенсивному, перманентному. Вместе с тем, это насилие, повторяемое раз за разом, приобретает черты повседневности и в сознании заключённых, и в сознании работников тюрем, в том числе пенитенциарных психологов: так, пытки становятся «условиями содержания», буллинг — «лекарством от лени», изнасилование — «защитой чести», принудительное вовлечение в наркоманию — «лечением невроза, язвы, рака и т.д.» Все эти «превращения» — не плод фантазии, а прямые цитаты из документов и высказываний сотрудников пенитенциарных учреждений, прокуратур и судов. Это сотрудники правоохранительных структур, воруя, насилуя и убивая, «предотвращают преступления». Те, кого они обворовывают, насилуют и убивают «в целях профилактики», отправляются «в один конец»: работать на «хозяина зоны», умирая от ненужности, повседневных издевательств и «демократии шума».  Последняя полностью лишает человека надежды уединения. Она знаменует «торжество» современного социума, с его тотальной социальной аномией и социальным каннибализмом,  в котором тот, кто ворует, насилует и убивает меньше других, рано или поздно оказывается в проигрыше.

Насилие становится единственным способом существования, человек забывает о возможности иной жизни, подчас запрещает себе о ней мечтать, как и о любви: разговоры о ней с заключенными кажутся настолько же спасительными и являются настолько же редкими, насколько деформирующими и частыми являются угрозы расправы. Цель тут одна — лишить человека человечности: отнять духовно-нравственные опоры, заставить отказаться от уважения себя и Бога, разделить с  «иудами» всех рангов и специализаций столь чтимые ими законы. При этом самые страшные «зоны» — зоны «красные», то есть те, в которых хозяйничают не заключенные, а служители закона. Поэтому противостояние насилию всегда индивидуально и возможно лишь при условии внутренней работы.

ПЕРЕЖИВШИЕ НАСИЛИЕ

Если человек пытается разобраться с произошедшим с ним, то понимает, что само событие на самом деле является лишь частью общей картины, внешним обстоятельством, которое сыграло или продолжает играть свою роль в болезненном процессе, но лишь маскирует истинную драму человеческих, точнее, бесчеловечных отношений. Это событие, кроме того, как бы жестоко оно ни было, «наслаивается» на внутренние обстоятельства, включая знания и умения человека продуктивно вести себя по отношению к насилию. Эти знания и умения могут быть названы «культурой насилия» или «компетентностью по отношению к насилию». Они включают компетентность виктимную (защиты от внешнего и внутреннего насилия) и компетентность в осуществлении и прекращении насилия (знания и умения в области наказаний: предотвращения, осуществления и завершения). Наименее сформированными чертами этой компетентности оказываются защита не от внешнего, а от внутреннего насилия (самонаказаний и саморазрушения в целом), а также знания и умения в области предотвращения и прекращения насилия — человечество веками практикуется в осуществлении внешнего и внутреннего насилия, не будучи способным решить вопрос о его сущности, а также его процессах и результатах, возможностях и ограничениях. Опыт же тюрем активно побуждает к решению этого вопроса: и для того чтобы помогать жертвам насилия, и для того чтобы избегать «неуместного», ненужного насилия как такового.

Большинству жертв насилия, переживших множественные, необычные по своему  разрушающему и развивающему потенциалу трансординарные события, связанные с угрозами смерти, предательством и лишениями, тотальным нарушением человеческих прав и нравственных отношений, свойственны сходные деструкции внутреннего равновесия. Этот особый комплекс психологических проблем получил медицинское название «синдром посттравматического стресса». Ощущение несправедливости происходящего, предательства и безнравственности ситуации и ее участников еще более усугубляет негативное воздействие таких событий и ситуаций. В результате у большого числа пострадавших, пытающихся примирить обыденный опыт и опыт пенитенциарного насилия часто возникают психические расстройства и заболевания различной степени тяжести. Состояние людей в еще большей мере усугубляется тем, что пострадавшие, несмотря на развитие у них психогенных расстройств, продолжают оставаться в опасной для жизни ситуации. Возникает тотальное самоотчуждение: сознавая свои поступки как целенаправленные действия по достижению «пенитенциарных» целей или целей выживания, многие оказываются не способны оценить их духовно-нравственный смысл, оценить себя как субъекта, реализующего эти поступки с точки зрения соответствия этому смыслу.

Частым феноменом — и у жертв, и у их преследователей — становится феномен раздвоения или удвоения личности. Оно возникает в момент резкого обострения внутриличностного конфликта, когда участник ситуации насилия понимает, что его поступки или поступки окружающих людей противоречат выработанным им в течение жизни и внешним, транслируемым обществом принципам, уголовному или Божьему законам. Новое поведение, реально поощряемое насильственным режимом, в том числе деформированный, но все еще живущий «закон тюрьмы», радикально отличается от сформированной до попадания в ситуацию насилия модели и иногда даже от того, что внешне предписывается самой моделью. Эти личности сознают друг друга, но не оценивают поступки в рамках каждой из них; в этом и заключается сущность защитного механизма. Такая деструктивно направленная личность, постоянно создающая и усиливающая ситуации насилия, буллинга и сталкинга, формируется в специальных условиях в соответствии с целями и жизненными смыслами, определяемыми извне. Это означает тотальную зависимость человека от сил, задающих эти смыслы и цели, например, бюрократической правоохранительной системы.

Удвоение может быть временным и обратимым. Длительное сосуществование двух систем личности возможно лишь в условиях конфликта, который и возникает после выхода из трансординарной ситуации: неслучайно, покидая тюрьму, бывшие преступники или сотрудники переживают кризис «социальной смерти». Привычные связи разрушаются, и человек остается один на один с «правдой» своей жизни. Чтобы не видеть этой «правды», многие возвращаются назад: именно бескультурное насилие провоцирует десоциализацию и рецидивы преступности, именно оно удерживает ядро «трудового коллектива» СИЗО и тюрем от распада: нормальный, психически целостный человек в таких обстоятельствах выживает с трудом, но насилие, как показал эксперимент Милгрэма, связывает людей «тайными связями», которые, при отсутствии «закона Божьего» в душе, намного крепче связей любви. Альтернатива расщеплению описана исследовательницей психологии тюрьмы и пожизненно заключенных В.С. Мухиной — это психическое нарушение по типу «фантазий наяву» или «гонок», при которых человек полностью уходит в реальность, оставшуюся за порогом тюрьмы.

ЕСТЬ ЛИ ВЫХОД?

Коллизии данного уровня — саморазрушения и раздвоения, отказа быть человеком — описаны и исцеляются длительно и, скорее, в практике духовно-религиозной, чем психологической, медицинской или социальной помощи. Они описаны, например, как одержимость, которая преодолевается через механизмы служения, епитимьи и покаяния, а также через принятие и подтверждение со стороны внешнего мира. К сожалению, такое принятие и подтверждение часто недоступны: окружающих, как правило, возмущает идея «простить» преступившего закон.

С социальной точки зрения, преступники, испытывающие желание убивать и насиловать, преследовать и травить окружающих, подлежат «уничтожению», в то время как работа с должностными преступниками ограничивается «беседами» и «замечаниями». В лучшем случае как вариант епитимьи применяется то, что можно назвать трудотерапией (вариант служения) и меры пенитенциарного характера (карцер для заключенных, арест для должностных лиц). Эти меры, однако, в условиях репрессивно-карательной правоохранительной модели с ее массовой коррупцией и тотальным насилием, практически не способны побудить кого-либо к покаянию и следующему за ним самоисправлению. Усиление насилия вызывает лишь ответное насилие. А суть нарушения — отказ быть человеком — остается вне внимания специалистов.

Вместе с тем, общество потребления, ставшее ярлыком современной «цивилизации», превозносящей аномию и толерантность, физическое и социальное благополучие, является основой формирования того, что можно назвать социальный каннибализм: начинаясь как стремление уничтожать себе подобных в конкурентной борьбе за выживание и размножение, он перерастает в отказ признавать их людьми, а завершающая стадия нарушения — отказ считать человеком самого себя. Заключенные превращаются в бессловесных рабов, запугиваемых пытками, обслуживающих в тюрьмах и «зонах» интересы должностных лиц. Бесплатная рабочая сила широко используется в городских тюрьмах и самостоятельных «призоновых» городках, обогащая «хозяев». Неудивительно, что и общество в целом, и тюремный народ в частности, не испытывают ни потребности «ресоциализации», ни любви к тому, кого они окрестили «мусор» — словом, означающим «отбросы, отходы, хлам, грязь», выступающим как антоним слова «ценность». Не видя друг в друге людей, люди могут прийти и приходят только к одному — самоуничтожению. Оно есть закономерный и единственный реальный результат экзистенциального неподтверждения (отсутствия подтверждения бытия личности со стороны значимых для него лиц) в сочетании с лишенным какой-либо культуры насилием. На пути к самоуничтожению и возникает протравматическое стрессовое расстройство.

ПРОТРАВМАТИЧЕСКИЙ СТРЕСС

Данное нарушение, строго говоря, первично не является психическим нарушением. Однако на завершающих стадиях нравственное саморазрушение сопровождается и деструкцией на уровне функциональных и органических систем. Типичны и расстройства идентификации, и сочетания «мании величии» с самоуничижением, демонстрация способности выживать, склонность к неоправданному риску и «экспериментам», бахвальство, превозношение насилия и своей способности к насилию, превознесение доносительства и предательства.

Протравматическое стрессовое расстройство связано с тем, что человек намеренно создает ситуацию, которая так или иначе травмирует его самого. Можно предположить, что оно является формой компенсации состояний беспомощности и бессилия, пережитых и переживаемых человеком на протяжении всей его жизни: начиная с раннего детства и заканчивая взрослостью. Не умея уйти от насилия, человек создает его бесконечные «круги», «спираль». Спираль насилия, раскручиваясь, вовлекает в себя все новых участников.

По сути говоря, протравматический стресс имеет целью самоуничтожение человека и окружающих его людей. Посттравматический стресс, напротив, — выживание человека и окружающих. В протравматическом стрессе искажены, таким образом, сама цель и сопутствующие ей ценностно-смысловые аспекты переживаний и поступков личности. В посттравматическом — нарушены не столько целевые, ценностно-смысловые, сколько «психотехнические» аспекты переживаний и поступков человека. Протравматический стресс преодолевается через тотальное преобразование базовых смыслов жизнедеятельности человека.

К сожалению, такое преобразование часто невозможно: к помощи такому человеку могут оказаться неготовыми и немотивированными ни государство, ни специалисты, ни сам человек, которому проще умереть, чем измениться. Кроме того, пережившие и переживающие протравматические стрессовые события обычно вполне «спокойно» живут и после них: общество потребления с его аномией и псевдотолерантностью создает оптимальную среду для прогрессирования и поддержания этого нарушения. Эта среда, в которой «Бога нет, и все дозволено», не побуждает человека к раскаянию и не ставит перед ним иных задач, кроме той, к которой он привык, — выживанию за счет других людей.

Вероятно, в этом причина малой изученности таких нарушений и их носителей: начинающиеся исследования буллинга (травли) и «сталкинга» (преследования) слишком фрагментарны, чтобы осмыслить масштаб пенитенциарного насилия. До той поры, пока не будет поставлен вопрос о повсеместности насилия и необходимости культуры насилия, пока насилие во всех его формах и масштабах будет полагаться «законным атрибутом» власти и «незаконным атрибутом» в отношении людей, включенных в ситуации насилия как жертвы, разные его формы (массовое и индивидуальное) под разными предлогами будут процветать.

В настоящее время государство ищет пути контроля насилия посредством усиления и так безграничной власти правоохранительных структур, а также ослабления жестокости уголовного преследования «впервые провинившихся». Однако такие меры никак не изменяют ситуацию: в XXI веке многие люди все еще не научились видеть друг в друге людей, все еще живут по законам Средневековья, истребляя друг друга и наслаждаясь насилием друг над другом. Радикальной мерой на этом фоне может быть трансформация правоохранительной системы в ряде направлений, включая постепенный отказ от тюрем и заключения как способа наказания вообще через развитие в обществе и государстве отношений социального служения и партнёрства: тщательный отбор, обучение и воспитание служащих правоохранительной системы, включая полицейских, судей, прокуроров, адвокатов, сотрудников службы исполнения наказаний, ужесточение государственного и внедрение массового общественного контроля тюрем, ужесточение наказаний сотрудников правоохранительной системы за травлю и нечеловеческие условия содержания заключенных, а также моральные и физические издевательства над семьями заключенных, внедрение государственного и общественного контроля правозащитных организаций с целью обязать их оказывать уместную, индивидуальную, законную и нравственно обоснованную помощь всем заключенным, обратившимся за ней, трансформация «уголовного закона» в «закон Божий», налаживание реальной воспитательно-просветительской работы с заключенными и сотрудниками в тюрьмах, поощряемой перспективами продвижения по службе и снижения срока заключения, обеспечение полномочиями пенитенциарных психологов, социальных работников и священнослужителей.

Для решения проблем помощи заключённым и служащим пенитенциарных учреждений важна также внутренняя работа, направленная на осознание того, что субъект протравматического расстройства, продуцирующий ситуации насилия (включая терминально опасные ситуации), — одновременно и жертва, и преследователь. Поэтому центральным моментом реабилитации человека и общества в целом является осознание сути насилия в жизни человека, его роли в развитии или деструкции самосознания личности. М. Бланшо по этому поводу пишет: «…между человеком нормальным, загоняющим садиста в тупик, и садистом, который превращает этот тупик в выход, располагается тот, кто знает больше других об истинном своем положении и обладает более глубоким его пониманием, поэтому он способен помочь нормальному человеку осознать самого себя, содействуя ему в изменении условий всякого осмысления».

Как показывают практики и исследования в области виктимологии, осмысление ситуаций насилия позволяет понять две вещи. Во-первых, любая ситуация может быть истолкована как насилие, во-вторых, насилие, даже самое очевидное, часто отражает лишь бессилие человека понять и изменить происходящее. И в этом качестве это неумелая попытка быть человеком, выжить там, где выживание невозможно. К сожалению, сейчас, как и ранее, доминирует репрессивная модель юстиции, в которой чаще всего преступление «покрывается» преступлением, рождая неочевидный для обывателя, но от того не менее существенный для развития общества «замкнутый круг».

Восстановительная юстиция, апеллирующая к процедурам медиации, в этом смысле продвинулась дальше. Восстановительная работа предполагает реформирование культуры насилия, понимание того, что и жертва, и ее преследователь участвуют в насилии как субъекты. Суть правосудия в рамках данной доктрины — помочь жертве и нарушителю разрешить конфликт. Любое преступление есть насилие, оно связано с вредом конкретному субъекту и порождает у совершившего лица обязательства по исправлению причиненного вреда (ответственность). Жертва преступления также может нести часть ответственности за ситуацию: наличие и характер такой ответственности являются вопросами, подлежащими изучению.

Попытки донести до преступника, что он причинил ущерб и должен предпринять действия для возмещения ущерба, отвечать за его последствия, — второй важный момент реабилитации. В трансординарных ситуациях люди теряют способность к пониманию своих действий и действий другого, к нормальному взаимодействию. В результате причиняется вред себе и другим, и «социальная ткань» отношений разрушается. Специалисты в области медиации отмечают, что вернуться к нормальным человеческим отношениям и восстановить эту ткань — не значит «помочь договориться»: нормальные человеческие отношения не означают всепрощения, но предполагают, что никто из участников больше не чувствует себя ущемленным, не припоминает случившееся другому, не считает другого «врагом» или человеком, с которым невозможно и бесполезно общаться и договариваться. Осмыслить произошедшее и разобраться в отношениях, вернуть им нормальность, могут только сами люди. Но для того чтобы разобраться, им нужен сторонний человек, который создает пространство, в котором можно вернуть контроль над конфликтными взаимоотношениями. Осознание и примирение основываются на безусловном уважении жизни человека, человеческих взаимоотношений и общества, духовной, а не только материальной связи людей. Важно отметить воспитательную ценность примирения: обе стороны могут влиять друг на друга непосредственно, получая шанс на разрешение конфликта, возникшего в результате неправомерного ошибочного поведения (поступка) одной или обоих сторон.

Идеальный результат реабилитационной работы в парах «жертвы – преступники» состоит из двух шагов. Сначала преступивший законы человека и Бога выражает стыд и искреннее раскаяние в своих действиях. Затем жертва в ответ предпринимает первый шаг на пути к  прощению. Эти два шага являются «восстановительными действиями», они способствуют воссозданию разрушенных преступлением отношений между жертвой и правонарушителем. Без «восстановительных действий» путь к соглашению полон препятствий: какое бы соглашение ни было достигнуто, оно не снижает напряжения и оставляет участников с чувством неудовлетворенности, а значит — корни нарушения остаются нетронутыми.

Развитие человечества предполагает, кроме прочего, развитие компетентности в сфере насилия, формирование культуры отношения к насилию на государственном и общественном, организационном и индивидуальном уровнях: умение преодолевать не только его последствия для «жертв», не только создавать безопасные отношения, лишенные насилия, но и умение помогать тем, кто в современном мире становится преступником, не имея шансов на изменение и осознание сделанного. Осознание и изменение возможны там, где сформирована культура насилия: понимание его неизбежности и функций вместо бессмысленных «табу» на любое обсуждение реальности насилия. Как и инстинкт смерти, «инстинкт насилия» должен и может быть осознан и трансформирован, в том числе — в социально одобряемые формы. Общество нуждается в искреннем, реалистичном понимании произошедшего и принятии опыта насилия и его последствий для человека и окружающих. Так может быть разомкнут круг насилия: в помощи нуждаются не только жертвы, но и «преследователи».

В целом же необходима реформа тюремной системы, направленная на ее возможно более полное изъятие из общественной жизни: к настоящему моменту человечество накопило достаточно опыта и технологий, а также обладает психологическими, духовными и социальными механизмами профилактики и коррекции нарушений. Вопрос лишь в том, что в сохранении «тюремного народа» и созданной вокруг и внутри тюрем атмосферы тотального насилия и рабства заинтересован круг лиц, не обладающих ни необходимой компетентностью, ни дальновидностью. Сколько бы учёные мира ни твердили о социальном и человеческом капитале, и государство, и общество «стыдливо» замалчивают вопросы, связанные с преступностью их отношения к заключенным и тюрьмам как феномену повседневной жизни.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.
При републикации материалов сайта «Тезис. Гуманитарные дискуссии» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

Похожие записи

« »