Проповедует ли Евангелие систему ценностей?

Проповедует ли Евангелие систему ценностей?

Мар 11 • Популярные темы, РелигияКомментариев нет

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Алексей Лызлов

Алексей Лызлов

Кандидат психологических наук, доцент факультета психологии МГУ им. Ломоносова

«Тезис» публикует текст доклада, прочитанный автором на XXIV Международных Рождественских чтениях — 2016 (секция «Христианская психология»).

Мое сообщение будет скорее проблематизирующим, чем ставящим какие-то окончательные точки на i. Само его название — «Ценности и жизнь. Критика идеи христианской психологии как психологии аксиологической» — содержит в себе подразумеваемое противопоставление или разведение ценностей и жизни.

Разумеется, те, кто знают историю философии, историю понятия «ценность», могут сказать, что такое разведение проблематично. Есть авторы, которые понимают ценности и жизнь так, что развести их при таком понимании невозможно. Например, Вильгельм Дильтей, говоривший о жизненных ценностях в своей «Описательной психологии».

Логика Дильтея такова: мы, как живые существа (а жизнь для Дильтея — это не некая примитивная «витальность», она включает в себя всю полноту душевной жизни), устроены так, что у нас есть стремление к полноте жизни. На каждом этапе нашего развития существуют доступные при данной констелляции психики возможности взаимодействия с миром, с другими людьми, с различными формами культурных явлений. И психика устроена так, что она стремится к полноте возможных для нее на данном этапе отношений. Это верно для каждого из сменяющих друг друга различных возрастов; причём стремление к полноте возможных отношений как раз и является, по Дильтею, двигателем развития: в процессе реализации этого стремления появляются новые возможности — новообразования, как сказали бы психологи сегодня — в результате чего полнота возможных отношений для данного человека начинает выглядеть иначе, и движение продолжается. Так вот, в зависимости от того, как выстроена наша душевная жизнь на данном возрастном этапе в данной культурно-исторической среде, значимыми для полноты нашей жизни становятся те или иные вещи. Эти вещи — т. е. то, что значимо для данного конкретного человека как приближающее его к полноте жизни — Дильтей и называет жизненными ценностями.

Если мы так говорим о ценностях, то, конечно, нет никакого повода для того противопоставления, которое подразумевается в названии доклада. Однако — и это тоже не случайно применительно к истории развития данного понятия — когда в нашей обыденной и научной речи мы говорим об общечеловеческих ценностях или христианских ценностях, религиозных ценностях, мы чаще всего имеем в виду что-то совсем другое. Мы имеем в виду нечто нормативное, нечто, что мы можем разделять или не разделять, нечто, что мы можем отстаивать или критиковать. В этом плане ценность скорее предполагает оценку субъектом тех или иных вещей как хороших, достойных, положительных или как плохих, недостойных, отрицательных. И тут возникает очень много вопросов.

Приведу небольшой пример-размышление. Мы хорошо знаем текст Евангелия и, конечно, помним притчу о мытаре и фарисее. Представим: вот, стоит в храме фарисей, который постится, правильно молится, все соблюдает, и тут же стоит мытарь, который сокрушенно бьет себя в грудь и говорит лишь одно: «Господи, будь милостив мне, грешному». У фарисея есть очень четко выстроенная система ценностей. И он готов эти ценности отстаивать, провозглашать, готов сам следовать тому, что для него ценно — более того, старается следовать этому изо всех сил. И именно его система ценностей позволяет ему оценивать других — например, мытаря, говоря: «Слава Тебе, Господи, что я не такой, как этот мытарь». А что же мытарь? Можем ли мы сказать, что и у мытаря есть своя система ценностей? На мой взгляд, говорить об этом, по меньшей мере, проблематично. Мытарь ведь не оценивает никого. Не оценивает — рискну сказать — и себя, ибо для такой оценки нужно сравнивать себя с неким эталоном, позволяющим установить меру ценности. И такая оценка предполагает раздвоение человека на «я» оценивающее и «я» оцениваемое. Но в мытаре нет такой раздвоенности, он просто стоит перед Богом, видит себя и просит о милости. В нем происходит не оценка, а покаяние, перемена ума. Судить же о себе мытарь предоставляет Богу.

В этом смысле можно сказать, что Евангелие не стремится утвердить некую «систему ценностей». Зато мы видим в Евангелии очень много слов о жизни. Вспомним еще одну притчу — о блудном сыне. Он уходит из отцовского дома, потому что ему кажется, что там, за порогом, наконец начнется настоящая жизнь: он будет жить в полноте, пировать с друзьями, выйдет на свободу. А в реальности он оказывается у разбитого корыта, он разорился и питается рожками, которые едят свиньи. Когда же он возвращается к отцу, отец принимает его, и, возвращая ему сыновнее достоинство, устраивает пир, говоря: «…станем есть и веселиться! ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся». И возмущающемуся старшему сыну говорит затем: «…о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся». Опять же, речь о жизни и смерти.

Откроем Дидахе — один из древнейших памятников христианской письменности. С чего он начинается? С реминисценции ветхозаветной мудрости о том, что есть два пути: путь жизни и путь смерти, а между ними проложена пропасть. Жизнь и смерть противопоставляются очень ясно: путь богоугодный — это путь жизни, путь, на котором человек обретает дар «жизни с избытком», принимает Христа, который называет Себя — Жизнь. Путь же греха — это путь, ведущий к смерти. Мы читаем об этом уже в Ветхом Завете: давая заповедь не вкушать от древа познания добра и зла, Господь говорит, что если вкусите от него, то «смертью умрете».

Мне думается, что и для психологии противопоставление жизни и смерти гораздо более важное и открывает бóльшие возможности, чем разговор о тех или иных ценностях.

Вспомним опять историю философии. Когда начинается развиваться понятие «ценность»? В Новое время. Оно появляется у Канта, а более полная его разработка принадлежит второй половине XIX и началу XX века. Среди авторов, которые внесли важный вклад в его разработку, можно указать Фридриха Ницше, а также неокантианцев.

В XX веке понятие ценности было проблематизировано Мартином Хайдеггером. В качестве ключевой для проблематизации этого понятия мысли Хайдеггер берёт мысль Ницше о том, что ценность — это точка зрения. Что имеется в виду? Понятие «ценность» предполагает, что субъект оценивает — как некий центр этой оценки, как судья — то, что есть в мире, в нем самом, в других людях. У него есть определенная более четкая или более расплывчатая система оценки, и центром этой системы оценок является сам субъект. Зачем эта система оценок нужна? Она нужна для того, чтобы устанавливать определённые векторы целеполагания и ставить цели. Ценности и цели, при таком понимании, неразрывно друг с другом связаны. Причём речь идёт о целях, выдвигаемых субъектом как центром целеполагания и направленных на определенный результат, который субъект хочет получить. В этом смысле мы, говоря о ценностях, начинаем вращаться в круге субъективности, мыслимой в новоевропейском философском ключе, субъективности, которая центрирована в себе самой и в основном ориентирована на субъект-объектные отношения.

Можно, конечно, поставить здесь вопрос о том, в какой мере мы можем применять адекватное новоевропейскому типу субъективности понятие ценности к людям, чья субъективность устроена иначе. Или вопрос о том, способен ли новоевропейский субъект обрести полноту жизни на пути ценностной оценки и выдвижения целей, и не нуждается ли он для достижения этой полноты как минимум в переоценке всех ценностей, как о том говорит Ницше.

Но на бытовом уровне мы, как правило, даже к этим вопросам не выходим. Часто мы просто констатируем: у меня такие ценности, у тебя такие; и пытаемся  убедить другого в том, что наши ценности лучше. И оказываемся в ситуации довольно проблематичной. Мы можем, например, говорить о христианских ценностях. Но если человек совершенно не придерживается христианских ценностей, а придерживается, к примеру, гуманистических или каких-то других? В данном случае на языке ценностей вообще невозможно ничего выяснить. Мы в таком случае можем пытаться переубедить другого в пользу своих ценностей, либо просто приходим к неспособности друг с другом говорить.

Каким же может быть выход из этого тупика? Я думаю, что диалог с человеком, придерживающимся других ценностей, становится возможен только тогда, когда иначе ставится вопрос: приводит ли тебя та жизнь, которую ты отстаиваешь, к полноте существования? Или это суррогат и подмена? Ты чувствуешь себя по-настоящему живым? Ведь человек ищет именно этого. Этого искал и блудный сын. Он хотел пожить по-настоящему, широко, с силой,  размахом — а пришел к разбитому корыту.

И здесь мы находим почву для того, чтобы с человеком говорить по-настоящему, всерьез. Здесь мы находим почву для серьезного научного философско-психологического анализа. Мы возвращаемся к вопросу: что значит для человека быть самим собой и как ему быть самим собой? Это вопрос, который отчетливо ставит уже Сёрен Кьеркегор, который очень интересно и плодотворно разрабатывается в «Бытии и времени»Хайдеггера, где Хайдеггер переводит многие идеи Кьеркегора на свой язык. В этом отношении мы можем у этих философов и психологов многому научиться. В то же время есть вещи, которые выходят за рамки психологии как таковой, говорящей сугубо о человеческом, не затрагивая вопросов богословия, аскезы, обожения как основной жизненной задачи человека. И здесь нам как христианам необходимо дополнять размышления светских авторов богословскими трудами, не оставаясь в границах исключительно психологии.

Иллюстрация: Лукас Кранах Младший. Христос и блудница. Около 1532 г.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.
При републикации материалов сайта «Тезис. Гуманитарные дискуссии» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

Похожие записи

« »