08

Сокровища музеев. Встреча шестая

Авг 14 • Культура, Популярные темы, РубрикиКомментариев нет

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (4 votes, average: 5,00 out of 5)
Мария Разгулина

Мария Разгулина

Искусствовед, сотрудник отдела научно-просветительской работы Государственной Третьяковской галереи

К XIV веку Византия находилась в глубоком политическом и финансовом кризисе. Историки писали, что в казне «не оставалось ничего, кроме воздуха, пыли да эпикуровых атомов». Даже в этот критический момент жителям великой в прошлом империи не изменяли две вещи — самоирония и любовь к философии. Мы часто забываем об этом, но хотя Византия — и восточная Римская империя, жители её — греки, греки абсолютно во всём. Не забывали об этом наши предки, и приезжего художника, загадочного иностранца стали звать по-русски просто — Феофан Грек.

На его родине философствовали все. Придя на базар купить рыбы, могли устроить богословский диспут. И XIV век остался в их памяти не столько эпохой династии Палеологов, сколько временем философского противостояния двух великих мужей. Одного из них звали Григорий Палама, другого — Варлаам Калабрийский. Калабрийцем Варлаама прозвали, потому что он был итальянский грек (как бывают русские немцы), и греческая тяга к философии была в его случае приправлена изрядной долей западного скепсиса.

Эти двое спорили — рьяно и неистово — о природе Божественного света. Так не спорили, пожалуй, даже западники и славянофилы в России XIX века. Разве что Платон и Аристотель в глубокой древности так же фундаментально разошлись. С той только разницей, что и за Григорием, и за Варлаамом стояла целая партия сторонников, а исход спора решил церковный собор.

Святитель Григорий Палама

Святитель Григорий Палама

Сейчас трудно себе представить, что два весьма влиятельных человека сцепились не из-за политики, не из-за должности в константинопольском патриархате, не из-за экономической ситуации в стране. Они не решали в этот момент, кто виноват и что делать. «Познаваем ли Бог?» — вот был их главный вопрос. И вырос он из коротенького евангельского отрывка, где рассказывается о том, как Христос, взяв трёх учеников, поднялся на гору Фавор, и там внезапно «просияло лице Его как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет».

Шесть лет, с 1335 до 1341 года, спорили Григорий Палама и Варлаам Калабрийский о том, что же случилось тогда на горе Фавор. Рассказ о Преображении есть в трёх Евангелиях — от Матфея, от Марка и от Луки. Отсутствует он парадоксальным образом лишь в одном – Евангелии от Иоанна, хотя Иоанн-то и был непосредственным участником событий. Что же увидел он тогда на горе Фавор вместе с Петром и Иаковом? Самого Бога? Ведь до того момента апостолы знали Иисуса — Бога, воплотившегося в человека. Но этот свет, о котором идёт речь в Евангелии, — свет не человеческий. Неужели же ученики увидели проявление Бога в нашем бренном мире?

Варлаам упрямо повторял, что здесь, на грешной Земле Бога мы можем познать только как отвлечённую идею, только в символической форме. У Паламы же была своя правда веры и правда Евангелия, как будет потом у иконописцев, изображавших Преображение, своя правда искусства. Он верил, что Бог может просветить и освятить каждого, как осиял тогда Божественный свет учеников Христа.

В католическом мире, откуда пришёл Варлаам, Преображение — почти что и не праздник вовсе. И уж точно не отмечается широко. Нет, в Преображении есть что-то метафизическое и уж слишком философски-отвлечённое для западного менталитета. В мире православном, византийском, а затем и русском, Преображение — великий праздник. В честь него возводились соборы и писались многочисленные иконы. Начинается эта традиция задолго до XIV века. Собор, для которого была написана икона, о которой пойдёт у нас речь, был построен ещё в XII столетии в городе Переславле Залесском. Главный храм города освятили в честь праздника Божественного света и построили из белого камня. Тут впору вспомнить о другом белокаменном храме — Покрова на Нерли. Тот был поставлен в честь ещё одного праздника, почитавшегося только в Византии, но полюбившегося и на Руси. На Руси вообще приживались маргинальные с точки зрения человека западного традиции.

Спасо-Преображенский собор в Переславле-Залесском, откуда происходит икона

Спасо-Преображенский собор в Переславле-Залесском, откуда происходит икона

И вот, в самом начале XV века, ориентировочно в 1403 году, когда переславский собор обновляли по повелению московского князя Василия Дмитриевича, для него пишется храмовый образ. Кто написал его, мы не знаем. В большинстве случаев, если речь идёт об иконе, мы, искусствоведы, ничего толком не знаем. Иконописцы слишком хорошо понимали, что изображаемое ими на иконе настолько больше их самих, что подписей не оставляли, дат — тем более. И теперь мы можем располагать только редкими и отрывочными документальными сведениями, стилистическим анализом и собственным чутьём.

Раньше считалось, что переславскую икону создал кто-то из круга Феофана Грека, может быть даже он сам. В те времена художники работали артелями, «мастерскими» и разобрать, кто что написал, невозможно. Сейчас в каталоге сказано: «Неизвестный мастер». Авторство Феофана отвели. Хотя желание приписать этот образ именно ему легко объяснимо. Во-первых, он был греком и о Григории Паламе и целом движении его сторонников-исихастов точно знал. Во-вторых, единственная достоверно его работа на Руси, дошедшая до наших дней, — росписи церкви Спаса Преображения на Ильине улице в Новгороде. В этих фресках масштаб, мощь и страсть, на какие был способен, кажется, только Феофан. Это совсем не тихая кротость образов Рублёва. Он смело лепит форму пробелами — яркими мазками белил, которые и кажутся отражениями потоков Божественного света, изливающегося на всё земное. Но среди сохранившихся фресок нет Преображения, а ведь как близок должен был быть этот сюжет Феофану!

Икона Преображения 1403 года мягче и спокойнее на первый взгляд, чем фрески новгородского храма. Это и понятно: икона — моленный образ, в котором уж точно не будет стремительности фрески, которая пишется моментально и на страх и риск живописца. Но есть в этой иконе и смелость композиционного построения, и активное движение, и выразительность образов.

Преображение Иисуса Христа пред учениками на горе Фавор, 1403 г., ГТГ

Преображение Иисуса Христа пред учениками на горе Фавор, 1403 г., ГТГ

Вопреки утвердившемуся в европейском искусстве Нового времени мнению о том, что на картине может найтись место для изображения только одного события, иконописцы зачастую рассказывают целые истории. Эта история начинается с того, как Христос с учениками поднимается на гору. И только затем наступает кульминация: в центре иконы Христос в сиянии Божественного света, как в облаке. Свет такой яркий, что заснувшие перед этим ученики почти падают, Иаков закрывает лицо руками. Однако даже здесь находится место, казалось бы, второстепенным деталям повествования. В верхних углах иконы мы видим, как ангелы переносят на вершину горы Фавор ещё двух участников этого события. Они вновь появляются уже рядом с преобразившимся Христом. Это Илия и Моисей. Моисея легко узнать: на иконах и фресках он почти всегда будет держать таблички, скрижали Завета, на которых записаны десять заповедей.

Слева от Христа Илия, персонаж и вовсе загадочный. Суровый старец с вьющимися седыми волосами и длинной бородой, он чуть склонился в сторону Христа, обращаясь к Нему с вопросительным жестом. Говорили они, как сказано у евангелиста Луки, «об исходе, который надлежало совершить Ему в Иерусалиме», о смерти, которую предстояло принять Христу. Илия же — пророк, который никогда не умирал. В Ветхом Завете есть удивительный рассказ о том, как он был восхищен живым на небо в огненной колеснице. Другой персонаж этой иконы, евангелист Иоанн, напишет потом в Апокалипсисе, что Илии суждено ещё раз явиться на Землю в конце времён, чтобы проповедовать и быть убитым в Иерусалиме. А во времена евангельские прихода Илии ждали иудеи, чтобы он приготовил путь Мессии. И вот теперь апостолы видят его рядом с преобразившимся Христом.

Но даже пророки не пересекают границ «славы» Христа — сферы света, из которой исходят лучи, пронизывающие всё вокруг. Только рука Илии касается сферы, и скрижаль Завета оказывается в вихре светового потока. Апостолы отброшены этим потоком вниз. Казалось бы, это то, о чём говорил Варлаам — не может земной мир приобщиться Божественному свету. Композиция зримо распадается на две части. Но здесь и появляются те самые «энергии», о которых твердил Палама. Три синих луча исходят от Христа к апостолам. Божественный свет преображает не только Христа, делая его одежды ослепительно-белыми, но и освещает учеников. Потоки света, написанные удивительным оттенком синего, изливаются и на красные одежды Иакова, и на юного Иоанна Богослова, и на Петра — единственного, кто отважился взглянуть и даже обратиться к Христу: «Наставник! Хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи, одну Тебе, одну Моисею и одну Илии».

«Хорошо нам здесь быть» — удивительные слова из уст того, кто должен был быть потрясён. Потрясение угадывается в фигуре Иоанна. Вообще фигуры апостолов изображены на иконе в каком-то удивительном движении, их одежды парусятся, как будто не только поток света, но и поток ветра исходит от Христа, а живопись так легка и прозрачна, что видно, как иконописец проводит линии, временами ошибаясь, но ошибки не стирая. В этом есть поразительная свобода и живописная маэстрия.

Мы так привыкли с высоты нашего знания о европейском искусстве считать иконописцев чуть ли не ремесленниками, повторявшими из раза в раз одни и те же сюжеты, что забываем, как легко и свободно они творили, как могли, не отступая ни на йоту от канона, выразить всю сложнейшую философию своего времени. Все богословские сентенции Паламы переданы несколькими штрихами — пробелами на тёмных ликах пророков и потоками белого и голубого света на их одеждах. Свет Бога просвещает человека. От фигуры Христа в ослепительно-белых одеждах, подёрнутых пламенеющим золотом, расходятся тонкие золотые лучи, и кажется, что они пронизывают целый мир.

Будет здесь же, на иконе и окончание истории: справа Христос с учениками спускается с горы Фавор. Фигуры гораздо меньше, но это не мифическая обратная перспектива, о которой иногда говорят применительно к иконописи. Пространство иконы подчиняется одному простому закону: главное всегда будет больше. Главное — чудесное преображение Христа. Справа же он спускается навстречу собственной смерти. Её он примет как человек, чтобы потом воскреснуть и навсегда преобразить человеческую природу.

Что до Григория Паламы и Варлаама Калабрийского, то исход их спора определил церковный собор, созванный в Константинополе: Палама в нём оказался победителем. Дальше их пути окончательно разошлись. Григорий стал великим святителем и учителем церкви, которого и доныне почитает весь православный мир. Варлаам же бежал обратно в Италию и перешёл в католичество. Впрочем, и в его судьбе нашлось место неожиданным поворотам. На склоне лет он преподавал в Италии греческий, и среди его учеников оказался Франческо Петрарка.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.
При републикации материалов сайта «Тезис. Гуманитарные дискуссии» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

Похожие записи

« »