Сёрен Кьеркегор: от отчаяния к обретению смысла

Сёрен Кьеркегор: от отчаяния к обретению смысла

Июн 29 • Популярные темы, Человек1 комментарий

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (3 votes, average: 5,00 out of 5)

Сёрен Кьеркегор — датский мыслитель и писатель, которого в России любят и знают многие. Его книги — неоскудевающий источник осмысления экзистенции, веры и смысла нашего существования. Тем не менее, очень многие из его работ до сих пор не переводились на русский язык. Мы словно вечно обречены на «философские крохи», выражаясь языком «рыцаря веры». Поэтому таким значимым событием является перевод и издание самых первых бесед философа, написанных в 1843 году. Мы побеседовали с переводчиком работы — доцентом кафедры общей психологии факультета психологии МГУ им. М.В. Ломоносова Алексеем Васильевичем Лызловым.

Сёрен Кьеркегор: от отчаяния к обретению смыслаАлексей Васильевич, когда я была студенткой гуманитарного факультета, было модно читать экзистенциальных философов — Камю, Сартра, Кьеркегора, которые писали об одиночестве и отчаянии, неприкаянности человека в этом мире и тщете жизни. Ваш труд переводчика открывает фигуру датского философа Сёрена Кьеркегора с новой стороны — в качестве христианского мыслителя. Расскажите, как Вы заинтересовались его работами, что Вас в них привлекло?

Работами Кьеркегора я заинтересовался благодаря встрече с человеком, которому его творчество было интересно и дорого. В мои студенческие годы популярным был скорее Ницше — Кьеркегора знали хуже. Ницше всё-таки «философствует молотом», как он сам про себя говорит, в нём есть радикализм и эффектность, которые так нравятся молодым людям, какими мы были тогда. И Ницше, к сожалению, всё-таки возможно прочитать «по верхам», не понимая тонких — подчас решающих — моментов его мысли. Кьеркегор же — мыслитель, который вполне осознанно писал работы, сопротивляющиеся поверхностному чтению. Он не раз говорил: «Мои книги нетрудно понять, если читать их медленно», — и даже иногда рекомендовал делать это вслух. Для того чтобы прочесть его труды хотя бы просто с ощущением понимания его мысли, нужна большая заинтересованность и готовность читать медленно.

Собственно, именно таким медленным чтением мы и занимаемся на наших семинарах на факультете психологии РПУ: собираемся со всеми желающими во внеучебное время и медленно и последовательно читаем работы Кьеркегора. Так мы прочитали уже «Болезнь к смерти», а сейчас начали читать книгу «Дела любви». Она еще не переведена на русский язык, и к каждому занятию я готовлю очередной отрывок перевода, который мы подробно разбираем. Эти встречи открыты для всех, каждый желающий может к ним присоединиться.

На самом деле, это самое правильное и интересное чтение — еще более правильное и интересное, чем чтение в одиночку. В таком случае начинаешь видеть и понимать текст совершенно иначе: находишь связи с другими работами, видишь, как автор ставит вопросы, в какой оптике он рассматривает проблемы. Этот формат работы в российских вузах пока не очень распространен, он родом из Германии, где медленное и подробное чтение какого-либо ключевого первоисточника в течение, скажем, семестра или года введено в систему образования. И это ничем не заменить: если вы не читали первоисточники, ваши знания неизбежно будут поверхностными. Работая же с оригиналом текста, вы начинаете видеть множество нюансов: интонации автора, его иронию, противоречия его мысли, которая разворачивается перед вами как нечто живое, как процесс поиска и обретения, а не как готовый результат. Это позволяет углублять понимание вещей, восприятие жизни и того, как она устроена. А при таком подходе скучно уже не будет.

В этом смысле и работа переводчика подразумевает живой диалог с автором?

Да. Профессор Виталий Львович Махлин, учивший нас философско-гуманитарному переводу, часто повторял нам слова ныне уже покойного, к сожалению, философа Алексея Григорьевича Чернякова, сказанные им как-то на научной конференции: «Чтобы перевести, надо понять». Казалось бы, это очень просто, но нередко видишь тексты, в которых сделан не перевод, а калька. Только когда переводчик понимает мысль автора не как готовый результат, а как живой процесс, понимая при этом и то, как философ писал, как он мыслил, в каком настроении находился, его интонации, другими словами, приходя с ним в резонанс, — только тогда он может хорошо перевести его произведения. В каком-то смысле переводчик оказывается свидетелем: он присутствует при рождении этого текста и сорадуется этому.

Передо мной стояла задача сделать так, чтобы сохранился живой голос автора, чтобы он зазвучал по-русски, чтобы мысль была передана точно, несмотря на то, что датский и русский языки отличаются по грамматике, синтаксису. Это очень увлекательно.

Сёрен Кьеркегор

Сёрен Кьеркегор

Кому Кьеркегор адресовал эту свою книгу — «Девять бесед 1843 года»? Остается ли она актуальной для современного человека?

Известно, что у Кьеркегора есть две серии работ: философская, где он разворачивает целый полифонический мир, игру псевдонимов, ни один из которых, по сути, не может быть полностью отождествлен с автором, и собственно христианские его работы — работы, непосредственно обращенные к тексту Священного Писания, размышления над Евангелием.

В них Кьеркегор обращается к своему читателю, которого он называет тем «единственным», кому адресована его книга. «Единственный» у Кьеркегора — это обозначение уникальной и неповторимой личности, которую Бог, как Творец, призвал в этот мир, и которой Богом дарована свобода быть или не быть собой. У Бога есть замысел о каждом человеке, однако человек может уходить от себя настоящего, не быть собой.

Что в данном случае означает «быть собой»?

Быть в открытости перед Богом таким, каким Он тебя видит как личность —личность, наделенную свободой, личность как Его образ. Именно к  человеку как такой личности обращается и Кьеркегор, говоря о том «единственном», кто будет читать его книгу — причем читать не затем, чтобы получить какие-то внешние знания, а потому, что это важно для жизни самого человека, потому что он может найти ответы на значимые для себя вопросы.

Вообще говоря, Кьеркегор противопоставляет два рода знания. Один род знания говорит нам о вещах внешних, практических (это то, что Кант называет «техническим знанием»): как чего-то достигнуть, что-то приобрести, что является полезным в той или иной ситуации. Другой род знания — знание экзистенциальное, которое помогает нам увидеть себя и понять, как нам жить.

Кьеркегор говорит, что внешнее знание не способно разрешить ни одно настоящее человеческое вопрошание, ответить на вопрос, как жить. Бывает, пишет он, на человека сваливается большая удача, все само плывет к нему в руки, а он употребляет внешние знания, чтобы этому способствовать. Однако никакое внешнее знание не поможет ему понять: эта удача — знак милости Божией, Его благоволения, или это тревожный сигнал о том, что моя жизнь зашла куда-то не туда, я нахожусь в тяжелом искушении, и эта мнимая удача отчуждает меня от настоящей жизни? Ведь в действительности обладание вещами само по себе не является решающим для присутствия в жизни радости. Бывают очень богатые люди, у которых нет радости. Почему? Один мой друг, художник Леонид Эппле, как-то сказал очень верную вещь: «Где нет любви, там нет и радости жизни».

Внешние знания не отвечают на вопрос о том, как мне обрести жизнь, которая будет по-настоящему полной, как мне обрести себя? И как мне жить так, чтобы моя жизнь была, как говорит Христос в Евангелии, «с избытком»? Можно иметь все, но пребывать в депрессии, постоянно унывать, отчаиваться — хотя внешне вроде бы все прекрасно. А может быть так, что у человека нет особых материальных благ, а он каждое утро встает переполненный жизнью и радостью.

Известно, что сам Кьеркегор не был особенно жизнерадостным человеком, а его судьба скорее пример глубочайшего одиночества и непонятости. Как сочетается такая «оптимистичная» философия Кьеркегора и его личная меланхоличность?

Знаете, когда читаешь воспоминания современников датского философа, рисуется немного другая картина. Действительно, у Кьеркегора был всего один друг, близкий человек, с которым он мог поговорить о том, о чем невозможно было с другими. Вероятно, люди, которые его окружали, не представлялись ему, по разным причинам, теми, кому можно открыться.

Моменты одиночества и ощущение себя несчастнейшим из людей в его жизни, несомненно, были. Но если мы посмотрим на его биографию от начала до конца, то создается впечатление, что в последние годы он находит путь. Да, он и в зрелый период своей жизни говорит порой очень резко, нередко задевает и провоцирует других, но эта провокативность подобна провокативности Сократа: она необходима для того, чтобы пробудить окружающих от спячки. Неслучайно Сократ — лирический герой многих произведений Кьеркегора.

Кьеркегор, по воспоминаниям одного современника, посетившего философа незадолго до смерти, уходил с верой; когда он улыбнулся, комната, как вспоминает этот человек, вся как бы осветилась особым светом; в его улыбке чувствовалась свобода и ирония, способная, играя, разрушить любую несвободу и ложь. Этот момент иронии высвечивается и в высказываниях Кьеркегора последних лет. В этот период он пишет довольно резкие тексты, критикующие современное ему состояние датской протестантской Церкви. Христиане, по словам мыслителя, перестали быть солью земли и светом для мира, «привыкли» к своему христианству и уже мало напоминают учеников Христа. Тем не менее, за всей отчаянностью его выступлений виден человек, который искренне болеет душой за происходящее вокруг него, но при этом не поглощен этим с головой, не одержим критицизмом. У меня сложилось такое впечатление при знакомстве с воспоминаниями тех, кто видел его в последние годы и месяцы жизни.

Вернемся к теме полноты жизни и ее отсутствия. Кто-то называет это состояние депрессией, кто-то отчаянием. Может ли отчаяние, по Кьеркегору, быть ступенькой на пути обретения смысла жизни, неким конструктивным этапом?

Кьеркегор полагает, что отчаяние в принципе есть нечто такое, в чем все мы пребываем до тех пор, пока с нами не случится вполне определенный переворот. Этот переворот происходит не постепенно, он предполагает некий прыжок и связан с тем, что человек становится христианином. Он связан с верой. А вера — нечто такое, что либо есть, либо нет.

Если вера отсутствует, человек живет во временных вещах. Если вера есть, то человек обращен к Богу, который не преходит, который всегда есть, который пребывает во всей своей полноте в каждый момент времени и одновременно в вечности. Мы можем этого не ощущать, но Он есть. Апостол Павел говорит: «Мы Им живем и движемся и существуем». То есть, в каждый момент времени Бог присутствует в нашей жизни во всей своей полноте и предельно открыт каждому. Но в то же время Он неисчерпаем и несет глубину тайны — не потому, что Он что-то скрывает, а потому что Бог больше, чем наше постижение.

В этом смысле человек, с которым случается переворот веры, живя во временной жизни, начинает укореняться не во временных вещах, а в Боге. И именно этот переворот веры способен вывести из того отчаяния, которое, в общем-то, является нормальной ситуацией для всякого человека, с которым этот переворот не случился. Ведь даже если человек не осознает этого, он живет среди преходящих вещей: сегодня они есть, а завтра нет. И сама его жизнь — «как цвет на траве: засохла трава, и цвет ее опал». Получается, что отчаяние и страх изначальны, потому что каждый знает, что в этой земной жизни он умрет, что все, что его окружает, погибнет, и ничего не останется. Человек постоянно пытается уйти от этого, забывшись. Для этого он должен найти какой-то дурман, какую-то вещь, которая его захватит. И вот, мы пытаемся быть захваченными какими-то делами, работой, удовольствиями, еще чем-то. Почему? Потому что нас гонят к этому отчаяние и страх.

А если с человеком совершается переворот веры, и ему открывается Христос, тогда у него меняется восприятие вещей, он становится укоренен в вечности. У него появляется опора, и он понимает, что в основе всего — любовь, которой все порождено, а вовсе не смерть, которая видимым образом господствует везде. И тогда он начинает совершенно по-другому жить, ведь ему не нужно бежать от осознания того, что земная жизнь кончится, что завершится жизнь того мира, в  котором он живет. Апокалипсис заканчивается словами: «Ей, гряди, Господи Иисусе!», то есть ожиданием Спасителя. Только в свете воскресения можно жить полной жизнью. И тогда оказывается, что реальные трудности, проблемы, какие-то испытания, которые выпадают на долю человека, способны лишь укрепить его в этой жизни в Боге. Тогда все преображается.

И Кьеркегор так или иначе говорит об этом в своих работах. В книге «Девять бесед 1843 года» последняя глава посвящена размышлению над евангельскими словами «В терпении вашем стяжите души ваши». Он показывает, что христианское терпение — иное, нежели обычное терпение человека во временной жизни. Конечно, — пишет он, — все знают, что терпение полезно, потому что без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Рыбаку нужно терпение, чтобы часами сидеть с удочкой и ждать, пока клюнет рыба. Торговец должен обладать терпением, чтобы дождаться своего покупателя. Терпение нужно во всяком деле. Но когда дело успешно завершено, терпение обычно откладывают в сторону: к примеру, рыбак считал бы себя обманувшимся, если бы он за весь день ничего не поймал, а ему сказали: «Зато ты научился терпению».

А христианское терпение — не средство, а то, что человек способен стяжать, обретая себя, обретая свою душу. Кьеркегор говорит об этом замечательные слова: чтобы так жить, идти путем Христа, нужно понимать, что такое терпение ничего внешнего тебе не принесет, кроме тебя самого. Человек на этом пути приобретает только собственную душу, а душа является самой предпосылкой жизни. Процитирую самого Кьеркегора:

«Чего ради человеку жить, если он всю жизнь обречен приобретать то, что является предпосылкой жизни в самой ее основе; какой в этом смысл?— Вот ведь какую службу сослужило нам терпение: слово Евангелия, которое в своей краткости казалось таким напрасно пугающим, таким неважным, едва ли заслуживающим внимания, теперь в своей краткости выглядит исполненным такого значения, что скорее возникает искушение признать его неизъяснимым. Да и не страшно ли вступить на этот путь, на котором сразу же видишь цель, и видишь ее постоянно, но никогда ее не достигаешь, — в отличие от странника, в итоге приходящего к цели, и от несущего бремя, достигающего места назначения; на путь, на котором ты, скажем так, не сдвигаешься с места, — в отличие от странника, минующего то одно, то другое, и от несущего бремя, проходящего то одни, то другие места; на путь, на котором не видишь ничего нового, — в отличие от торговца, видящего то одного, то другого человека, и от птицелова или рыбака, улов которого разнится от раза к разу, — но видишь постоянно лишь самого себя; на путь, на котором, в отличие от желающего заслужить благосклонность людей, не слышишь то выражения восторга, то недовольные упреки, то многоголосицу, то отдельные голоса, — но слышишь лишь один-единственный голос, перед истиной которого ты чуть ли не дрожишь, ведь если ты хоть раз услышал его, ты от него никогда уже не отделаешься ни во времени, ни в вечности; на путь, на котором, скажем так, ничего не приобретаешь: ни достигнутой цели, ни свободы от бремени, ни богатого урожая, ни денег, ни обильного улова, ни счастья ребенка, ни людской благосклонности, ни пользы для людей, — но приобретаешь лишь самого себя, каковая награда совсем ведь ничтожна, ведь и младенец, который умирает в мгновение рождения, владеет, как кажется, тем же; на путь, на котором не выигрываешь ничего такого, что можно было бы радостно разделить с другими, ведь здесь ты сам и есть твой выигрыш, — короче, на путь, на котором тебе постоянно может казаться, что ты обманулся в этом пути, как обманулся бы торговец, думая продать товар, если бы никто не стал его покупать, и вдобавок ему сказали бы: ну вот, теперь ты узнал, что такое терпение, — или как обманулся бы рыбак, целый день рыбача в каком-то месте и ничего там не поймав. Не должен ли в мысли и речи произойти такой переворот, такое чудо из чудес, когда жизнь так изменится для человека, что видимое, бывшее для него самым надежным, станет сомнительным, а духовное, разочаровывавшее его своей далекостью, станет самым надежным, бесконечно надежнее видимого?»

Если в душе человека совершается переворот веры, то тогда, по Кьеркегору, человек оказывается избавленным от отчаяния, в иных случаях просто неизбежного.

Наш с вами современник возразит: «Как можно всерьез говорить о Боге в наше время?». Как совершить этот прыжок веры человеку, который не имеет опыта встречи с Богом?

Я бы ответил так: всерьез говорить о Боге может только тот, кто Его знает. Это справедливо и для человека. Например, я могу говорить о своем друге. Почему? Потому что я его знаю, я его люблю. Я могу его иногда не понимать, но то, что я о нем скажу, будет серьезно — хотя бы потому, что я по отношению к нему не равнодушен, я вижу его красоту и удивительность. Точно так же говорить серьезно о Боге можно только тогда, когда ты Его знаешь.

Что касается отсутствия опыта встречи с Богом, неверия… Об этом хорошо пишет преподобный Силуан Афонский: «Если ты не знаешь Бога, но хочешь Его узнать, ты можешь Ему сказать: “Господи, я Тебя не знаю. Я даже не знаю, есть ли Ты. Но если Ты есть, дай мне Себя узнать, я хочу Тебя узнать”. Если человек действительно серьезно настроен на личную встречу, личные отношения с Богом, если для него это не просто способ развеять скуку или средство решить какие-то проблемы, а ему нужно с Богом лично встретиться, то, конечно, он всегда Его встретит, всегда узнает. Господь говорит, что Он стоит у дверей человеческого сердца и стучит, что Он всегда рядом. Если мы готовы дорожить этой дружбой, этими отношениями, то она возникнет.

Иногда для этого нужно пройти какие-то трудности, пережить непонимание, отсутствие ответов на свои болезненные вопросы. Но если, как пишет Кьеркегор, ты услышал этот голос, пережил эту встречу, ты не сможешь забыть об этом никогда. А дальше начинается путь — путь, на котором у человека и Бога выстраиваются глубоко личные отношения.

Тот, кто начал было идти по эту пути, тоже возразит: «Я хотел было верить, и переворот веры во мне совершился, но со временем я разочаровался и охладел из-за нестроений внутри Церкви, грехов верующих и священников. Они говорят о Боге на словах, но жизни в этом нет». Что бы ему ответил Кьеркегор?

На мой взгляд, большая проблема современной христианской жизни состоит в том, что люди часто не ищут именно личных отношений с Богом. Приходя в Церковь, они могут говорить, быть может, о хороших вещах: о морали, о нравственности, о изменении себя в лучшую сторону. Но они не понимают, насколько это зыбко. Насколько моральны, нравственны и стараются жить хорошо фарисеи в Евангелии! Но именно они оказываются противниками Христа.

В этом плане ситуация может быть еще более опасна для человека, который ходит в Церковь. Он рискует, живя в Церкви, лично так и не встретиться со Христом, пройти мимо, погрузившись в обряды и ритуалы. Или, если церковная жизнь используется в качестве практики самосовершенствования или самоуспокоения, обретения внутреннего благополучия, тогда она может приесться, как и любая временная вещь. Тогда человек неизбежно или  разочаруется и уйдет из Церкви, или просто станет изредка бывать в храме, чтобы «и здесь подстраховаться» («Вроде у меня все хорошо, но надо как-то и здесь делать положенное, что все было совсем замечательно»). Получается, что самая суть христианства здесь не увидена.

Кьеркегор как раз пишет об этом в «Делах любви». Это очень интересная книга, которая состоит из двух частей: первая посвящена евангельской заповеди о любви («Возлюби ближнего своего, как самого себя»), а вторая — гимну любви апостола Павла из 2 Послания к коринфянам («Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит, любовь никогда не перестает»). В ней Кьеркегор говорит в том числе о том, что к вечному невозможно привыкнуть. Вечное — это что-то такое, что в каждый момент времени обнаруживается в своей изначальности, силе, новизне, что никогда не становится привычным.

Апостол Павел говорил: «Если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется» (2 Кор. 4:16). Действительно, внешний человек, живущий временным, тлеет. В каком смысле? Кьеркегор говорит: в самые добрые и хорошие человеческие отношения, в земную любовь, которая не укоренена в вечности, вторгается привычка и начинает их угашать, превращать в нечто противоположное. Он сравнивает привычку со страшным зверем, который подкрадывается к спящему, высасывает из него кровь, но при этом навевает на него прохладу, чтобы тот спал еще слаще. С его точки зрения, привычка еще страшнее, потому что навевает сон на того, кто еще не заснул. И та жизнь, которая казалась ему наполненной радостью, исполненной силы, утрачивает свою новизну, свой интерес и становится обыденностью. Жизнь становится обескровленной. А вечное таково, что оно лучше всего противодействует такой привычке, ведь от вечного не бывает пресыщения.

С вечным у Кьекегора связана категория серьезности. В одной работе Кьеркегор приводит такой пример. Священник изо дня в день проводит богослужение, из раза в раз прочитывает одни и те же молитвы. Если он не имеет серьезности, связанной с укорененностью в вечности, он будет себя пытаться подзарядить за счёт аффектации: как-то по-особому воспламениться, что-то эмоционально прочитать. А человек серьезный — поскольку для него богослужение связано с тем, что Бог здесь и сейчас присутствует, что не только он служит Богу, но и Бог служит человеку, — не может привыкнуть к этому. Невозможно привыкнуть к предстоянию перед Богом. Как только такой священник хотя бы отчасти начинает это осознавать, он будет служить с тем же настроением, тем же благоговением, как и поначалу, — пишет Кьеркегор. Не может быть привычки, выгорания, если человек перед Богом действительно предстоит.

А почему так бывает, что вроде бы все люди хотят искренне верить, жить христианской жизнью, но у одних это идет в глубину, в сторону большей близости к Богу, а у других, при том же искреннем желании, вера и желание жить по заповедям ослабевают, наступает охлаждение?

Думаю, причина опять-таки в кризисе подлинных личных отношений — и с Богом, и с другими людьми. По-видимому, мир был так устроен всегда, но сегодня это становится особенно очевидным. Люди могут общаться друг с другом, как бы не открывая личности другого. Они пересекаются в общих делах, в общих интересах, но механически, не открываясь друг другу. Соприкоснулись — и разошлись, друг друга не увидели, лица друг другу не открыли.

Человеку, привыкшему так взаимодействовать с другим, будет трудно открыть Бога как Другого, личностно. Кьеркегор замечательно пишет об этом в «Делах любви»: заповедь «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» тоже призвана совершить в человеке переворот, потому что речь идет о том, чтобы «возлюбить ближнего» и «возлюбить себя» не как нумерическую единицу, гражданина, хомо сапиенса, а как «единственного», личность, наделенную свободой и ответственностью. Человек может любить ближнего, как самого себя, только встретившись с ним в свободе и личностно. Еще и поэтому, как говорит апостол Иоанн, невозможно любить Бога, если ты не любишь ближнего. Одно и другое неразрывно связано. Потому что если ты не умеешь с человеком быть рядом, общаться личностно, если ты не видишь его лица, проходишь мимо него, то как ты личностно будешь общаться с Богом? И, может быть, усилие человека, направленное на то, чтобы и себя, и другого воспринять личностно — это усилие одновременно способно помочь ему найти личные отношения с Богом.

В чем квинтэссенция книги Кьеркегора «Девять бесед 1843 года», которую Вы перевели?

Эта книга — самые ранние его беседы. Она интересна как начало творческого пути философа, хотя до этого были и его диссертация, и еще одна книга об Андерсене. Это начало авторской работы — 1843 год, и здесь, вступая на путь авторства, он, закладывает как философскую линию, так и религиозную. В книге все время присутствует мысль о том перевороте веры, который происходит с человеком, когда он встречает Христа.

Эта книга — очень личностное прочтение Евангелия, и в этом плане она учит читать Священное Писание. Кьеркегор читает его как нечто такое, что не приходило на ум и сердце человеку, то есть как то, что человек не мог бы выдумать сам; как Божественное откровение. И это откровение имеет силу, если человек его слышит («Кто имеет уши слышать, да слышит!»). В этом смысле, когда читаешь Кьеркегора, начинаешь гораздо лучше понимать слова апостола Павла о том, что «вера от слышания». Ты слышишь слово, которое больше всего того, что могло бы прийти тебе в голову, и это слово, как говорит апостол Павел, «острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов» (Евр. 4:12). Оно совершает в тебе такую работу, которая подобна прорастанию зерна в притче о сеятеле.

Кьекегор выделяет в Евангелии те места, которые для него были особенно дороги и любимы, то, что больше всего отзывалось в его душе, будило мысль и раскрывало сердце.

Он начинает с беседы о вере и о чаянии, присущем вере. Это чаяние — чаяние победы. В нашей временной жизни, — говорит Кьеркегор, — мы можем ожидать каких-то побед, но какие-то наши надежды не сбудутся, и мы будем страдать от потерь и несбывшихся желаний. Но вера — это «уверенность в вещах невидимых», укорененность в Боге, которая даже ситуацию казалось бы полного поражения претворяет в победу. Это удивительный парадокс: во внешнем отношении человек терпит неудачу, а во внутреннем празднует победу. Кьеркегор показывает: такое возможно, когда человек укоренен в Боге.

Несколько глав посвящено посланию апостола Иакова, а конкретнее словам «Всякое даяние доброе, всякий дар нисходит свыше». Кьеркегор рассуждает об этом так. Что означает «даяние благое»? Это всё то, что мы от Бога принимаем с благодарностью — и радостные вещи, и трудные. Эту мысль он раскрывает в беседе об Иове, ветхозаветном праведнике, внезапно лишившемся детей, благосостояния и здоровья. Он удивляется одной примечательной вещи: все свои страшные невзгоды Иов переживает с убеждением: «Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!» (Иов. 1:21).

Кьеркегор задается вопросом: как же так, не слишком ли много Иов возлагает на Бога? Не следовало ли ему приписать причины его бед объективным внешним причинам — урагану, обрушению крыши, нападению врагов и т.п. А он вдруг говорит: «Господь взял». Почему он так говорит? Потому что для Иова Бог — самый близкий. Ближе Бога для него никого нет, поэтому Бог для него оказывается и ближайшим «виновником» его несчастий. Именно «близость Божия», которая, как пишет Кьеркегор, обитала с Иовом и которую он сохраняет, позволяет ему стать тем самым Иовом, который благословляет Бога в своих несчастьях.

В горе и болезни он только Богу адресует вопрос: «Как же так? Почему так?» Он не может разрешить этот вопрос ни с кем, кроме Бога. Причем разрешается этот вопрос не правильными речами, не рассуждениями, а Встречей. Встреча Иова с Богом, Творцом, превышающим разумение, Творцом, который любит человека, помогает ему принять свою судьбу.

Вы думаете, у Иова не было сомнений, отчаяния в милости Божией к нему?

То, что Иов продолжает вопрошать до тех пор, пока не совершается его встреча с Богом, говорит о том, что в Боге он до конца не отчаялся. Да, переживая такой тяжелый и болезненный опыт, он адресует претензии Богу. Тут с его стороны есть риск впасть в отчаяние и озлобленность, но с другой стороны, бывает, что по-другому ты не можешь, ты требуешь от Бога ответа, почему со мной случилось то, что случилось. Но ведь Бог может и ответить человеку, и отвечает ему… Именно поэтому Кьеркегор и пишет, что для христианина Бог — самый близкий. На протяжении всей книги эта мысль так или иначе присутствует.

Как Вы думаете, можно ли найти какие-то параллели между идеями Кьеркегора и святоотеческим наследием, православным богословием?

Давайте поразмышляем. Что из святоотеческого наследия было доступно Кьеркегору? По-видимому, отцы первых четырех веков — восточнохристианскую традицию он не знал. Но фактически он выстраивает такой понятийный ряд в своих произведениях, который во многом практически параллелен православному богословию и антропологии. Когда читаешь книгу «Дела любви», это особенно бросается в глаза. В процессе нашего совместного чтения мы имели возможность рассмотреть некоторые очень интересные и сильные параллели между тем, что говорит Кьеркегор и тем, что раскрывается в традиции исихазма, в частности, в творениях святителя Григория Паламы.

Я думаю, это очень интересно. Кьеркегор в течение всей жизни выступал против ряда явлений современной ему датской протестантской Церкви. В своих богословских взглядах он был очень не типичен. Скажем, его книга «Упражнения в христианстве» была очень неоднозначно и скорее негативно воспринята духовенством. Другими словами, для датского богословия того времени Кьеркегор — достаточно маргинальная фигура. Но интересно, что он приходит к вещам, которые, на мой взгляд, оказываются близки восточнохристианскому богословию. В любом случае, для Дании он уникальная фигура: другого такого мыслителя, говорившего и писавшего так глубоко и интересно на эти темы, в то время не было.

Беседовала Анастасия Храмутичева

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.
При републикации материалов сайта «Тезис. Гуманитарные дискуссии» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

Похожие записи

  • Miru

    Интересная, глубокая статья, спасибо!

« »