Кто кого любил в стихотворении Пушкина «Я вас любил: любовь еще быть может...»?

Кто кого любил в стихотворении Пушкина «Я вас любил: любовь еще быть может…»?

Дек 18 • Популярные темы, Темы неделиКомментариев нет

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 votes, average: 5,00 out of 5)

Кто кого любил в стихотворении Пушкина «Я вас любил: любовь еще быть может...»?В школе мы изучаем произведения классики, но зачастую избегаем обсуждения некоторых тем. Нас учат, что чувства в лирическом стихотворении — это чувства лирического героя, за которым скрывается фигура автора. Но в любом ли стихотворении есть лирический герой? Всегда ли выраженные в стихотворении чувства знакомы автору? Разбираемся вместе с Михаилом Павловцом, кандидатом филологических наук, доцентом факультета гуманитарных наук Высшей школы экономики.

Тема нашей встречи: «Кто» любил в стихотворении Пушкина «Я вас любил: любовь еще быть может…». Тема достаточно провокационная, и вопрос кажется почти дурацким: как кто любил? Я. Но кто это — я? Лирический герой? Или Пушкин?

***

Стихотворение это очень известное, хрестоматийное, многие знают его наизусть:

Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам Бог любимой быть другим.

Феномен этого стихотворения очень интересен: оно действительно крайне популярно, все его знают, но целиком его не знает никто. Знают обычно первые и последние строчки. Может быть, потому, что эти строки как раз самые удачные, самые точные, самые выразительные и больше всего запоминаются.

Есть такая точка зрения (ее придерживался, к примеру, Валерий Брюсов), что настоящее стихотворение вообще состоит из одной-двух строк, а остальные строчки специально дописываются, хотя на самом деле они не особенно нужны, почти никто их не помнит. Сам Брюсов писал такие стихи-одностроки. Самое знаменитое из них: «О, закрой свои бледные ноги…». Когда оно было напечатано, в среде русских символистов разгорелся страшный скандал, Брюсова обвинили в непристойности, тут же появились пародии: «О, закрой свои бледные ноги, бледно-русые ноги свои…». После Брюсов пояснил, что его просто неправильно поняли: это стихотворение было написано, когда поэт увидел на картине изображение Христа, снимаемого с креста, и его поразила белизна тела Христа, особенно его ног. И сразу родилась эта строчка. А потом он долго ходил и сочинял стихотворение целиком, но дальше первой строчки не продвинулся. И тогда понял, что, наверное, он его уже написал. Брюсов объяснял это тем, что если другие строчки не рождаются, наверное, это все, что он хотел сказать. И оставил его таким, как есть.

А у Пушкина строк восемь. Впрочем, это не такое большое стихотворение, вполне можно его выучить.

Известно, что написано оно было в 1829 году. До брака Пушкина с Натальей Гончаровой остается еще год. Известен даже адресат стихотворения, хотя по этому поводу до сих пор ведутся споры.

Оно было напечатано в альманахе «Северные цветы». Вот так его увидели в печати современники Пушкина:

Кто кого любил в стихотворении Пушкина «Я вас любил: любовь еще быть может...»?

Что тут интересно? Во-первых, тут у него есть название, хотя в современных изданиях мы видим, что названия нет. А куда оно делось? Необязательность заголовка — это то, что отличает стихотворную лирику. Не бывает романа, драмы или пьесы без названия, а вот лирика вполне может без него обойтись. В таком случае что заменяет название? Первая строка, что обозначается при помощи  трех звездочек — астерисков: троезвездие, которое заменяет название, если автор не успел дать название или решил его не давать. Поэтому это стихотворение известно нам под названием: «Я вас любил: любовь еще быть может…». Другое дело, что по правилам записи именования произведений название все-таки производится целиком по первой строчке. Эта традиция еще не сложилась во времена Пушкина, поэтому его назвали «Я вас любил…» и поставили три, точнее, даже четыре точки.

Что еще непривычного для нашего сегодняшнего глаза? Подпись в конце: А. Пушкин. Во-первых, по сложившейся в XX веке традиции имя поэта идет в начале, а не после стихотворения. Почему? Во-первых, это дань уважения. По этой же самой причине в современных изданиях указывается и отчество: А.С. Пушкин. Может быть, вы даже заметили, что поэтов XIX века в нашей традиции именуют по имени-отчеству, а поэтов XX-го — по имени: например, Андрей Белый, Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Александр Блок. Сергей Александрович Есенин звучит немного пафосно, а Федор Достоевский немного режет ухо, потому что обычно мы говорим: Федор Михайлович Достоевский. То есть подпись «А.С. Пушкин» — это знак того, что это классика, что это великий поэт, что это «наше всё». Почему же этого нет? Дело в том, что имя Пушкина в те времена не вызывало у читателей такой эйфории, как в наше время, хотя он и был достаточно известным поэтом — все-таки автор «Евгения Онегина», «Бориса Годунова». Сейчас есть множество памятников Пушкину, улиц, названных в его честь, метро имени Пушкина, музеи. В конце концов, Пушкин во всем виноват: «А уроки кто за тебя делать будет, Пушкин»? В 1829 году Пушкин был обычным современным поэтом. Много ли вы сейчас знаете современных поэтов?

Вроде бы всё это мелочи, но для нас они очень важны при знакомстве с произведением. С чего начинается это знакомство? С автора и названия. Мы соотносим с именем автора и названием произведения свои читательские ожидания. Например, сейчас я буду читать любовную лирику или трагедию. Если мы видим имя Пушкина, мы понимаем, что мы сейчас увидим поэзию гармоничную, прекрасную, полную высоких чувств, совершенную с художественной точки зрения, а если мы видим имя Владимира Маяковского, то мы вправе ждать совершенно другую поэзию: более дисгармоничную, рваную, резкую, полную грубых выражений. Но когда это происходит? Только тогда, когда у нас с именем автора связано множество ожиданий, когда это имя хорошо нам известно, более того, когда с именем автора связан определенный набор наших знаний о его жизни, творчестве, биографии, судьбе. Тогда очень важно имя автора, потому что вкупе с названием оно составляет так называемый заголовочный компонент текста (или даже заголовочно-финальный комплекс, если мы включаем в него еще и датировку, сноски и т.п.).

Но видите, в первой публикации нет даты. Почему? Почему для современников дата была не важна, а в современных изданиях она стоит? Потому что нам с вами важно понимать исторический контекст, внутри которого родилось это стихотворение. Мы помним, в каком году родился Пушкин, в каком году он женился, в каком году была южная ссылка — и дата написания стихотворения говорит подготовленному современному читателю очень многое. Эта дата больше похожа на гиперссылку к закромам нашей памяти. Например, мы берем дату 1829 год и, если мы хорошо учились в школе, заглядываем в память: так, Пушкин в это время заканчивает работу над «Евгением Онегиным», безуспешно пытается свататься к разным девушкам, испытывает материальные затруднения. Таким образом это стихотворение не повисает в воздухе, а тут же оказывается в облаке из фактов, которые, может быть, помогут нам лучше его понять.

Но для современников Пушкина, если только это не были его друзья и близкие знакомые, дата написания стихотворения ровно ни о чем не говорила. Посторонний читатель мог о Пушкине знать только то, что есть такой поэт, что скорее всего он дворянин, живет в Петербурге или Москве — вот и всё. Поэтому издатели этого стихотворения дату не поставили вовсе, а фамилию Пушкина убрали в конец стихотворения как не самое главное. Самая главная информация, которую они доносят до своего читателя — что это стихотворение о любви, точнее, прошлой любви. Сегодня мы с вами заменили бы это хештэгами — например, #пролюбовь.

Кто кого любил в стихотворении Пушкина «Я вас любил: любовь еще быть может...»?

Посмотрите, мы с вами еще не прочитали стихотворение, но уже получили о нем довольно много полезной информации. Теперь давайте прочтем его и поговорим о содержании.

***

Литературоведы (например, Н.М. Шанский) говорят, что это стихотворение можно условно разделить на две части, причем неравные. Какие? Они говорят, что первые 7 строчек говорят о чувствах, о любви, а в последней строчке говорится уже не о собственных чувствах, а о счастье возлюбленной, желании ей счастья. Можно провести и такую грань. Мне эта точка зрения кажется интересной, но я бы вот на что обратил внимание. Уже в третьей-четвертой строчке («пусть она Вас больше не тревожит», «я не хочу печалить вас ничем») содержится мысль не о себе, а о ней, то есть в конце каждого из четверостиший от размышлений о своих чувствах и переживаниях герой обращается к мысли о предмете этих чувств.

Считается, что это стихотворение — одно из самых странных, необычных. Почему? Потому что оно в каком-то смысле противоречит природе любовной лирики. Если мы обратимся даже к своему собственному опыту любви (а к 17-18 годам почти у каждого такой опыт есть), то мы знаем, что когда мы любим, мы уверены, что любимый нами человек может быть по-настоящему счастлив только с нами. Надо обладать очень большой степенью неуверенности в себе, быть очень закомплексованным человеком — либо очень самокритичным, очень трезво оценивающим свои качества — чтобы понять, что с тобой любимому человеку будет гораздо хуже, чем с другим. Если ты по-настоящему влюблен, вряд ли ты будешь искренне желать любимому счастья с кем-то другим. Ты будешь ему желать счастья с собой — разве ж нет? Это естественно для человека, потому что всегда, когда мы любим, мы строим свои отношения по модели обмена: я тебе, а ты мне. Я тебя люблю, поэтому, пожалуйста, полюби меня в ответ. Я дарю тебе букет цветов, пожалуйста, поблагодари меня. Я дарю тебе подарок, пожалуйста, пойдем со мной гулять. Это нормальное действие для влюбленного, это закон жизни. Мы постоянно чем-то обмениваемся: эмоциями, чувствами, словами, деньгами, трудом, знаниями — я вам, а вы мне.

А здесь этому отношению обмена противостоит другое отношение — очень, на первый взгляд, странное. Оно носит, наверное, скорее не земной, а небесный, идеальный, может быть, религиозный характер. Это отношение дара. Любовь превращается в дар. То есть, я тебе дарю свою любовь, но она бескорыстна, я ничего не прошу от тебя взамен. Это высоко, это идеально, но в реальной жизни у нас чаще всего так не получается. Я тебя люблю, и единственное, о чем я тебя прошу в ответ на мою любовь, — это чтобы ты была счастлива.

Так бывает? В произведениях искусства — да. Для этого и нужна нам литература, особенно литература классическая. Это признак классической литературы: она говорит не столько о том, что есть в жизни, сколько о том, что в жизни должно быть. Она говорит об идеальном: об идеальных чувствах, об идеальных отношениях, о мечте. Может быть, поэтому классическая литература для многих куда более привлекательна, чем литература современная. Современная литература больше ориентирована на реальность: она говорит о сегодняшних проблемах, о боли, о том, что нет надежды, нет идеала, нужно принимать жизнь такой, какая она есть. А когда мы обращаемся к классике, то в ней даже в самых трагичных произведениях нам все равно обещается что-то светлое, дается образец, идеал любви, отношений, жизни. Даже о смерти она говорит так, что смерть не вызывает ужаса отчаяния, проклятия, неприязни. Она говорит, что и после смерти есть вечная жизнь. Это признак классики.

В классической литературе, литературе прошлого гораздо больше надежд, больше обещаний, веры, можно сказать, и обмана. Ведь всегда хочется верить, что такие чувства возможны, такая любовь-дар, когда человек говорит возлюбленной: я был бы счастлив, если бы ты была счастлива — пусть и с другим. Я желаю, чтобы другой человек любил тебя так же, как я. Он не говорит о том, что так, как я, тебя любить никто не сможет, что, в общем-то, естественно для любящего человека. Мы-то уверены, что так, как мы любим, никто уже полюбить не сможет. А он говорит: нет, я верю, что найдется тот, кто будет тебя любить так же, как я. Это действительно самоотречение.

Слушатель из зала: А мне не кажется, что он говорит это от чистого сердца….

Михаил Павловец: А знаете почему? Попробую предположить, почему вам так кажется. Любое стихотворение, даже самое ясное, самое прозрачное, мы все равно прочитываем, опираясь на свой собственный опыт. А что такое свой собственный опыт? Если вы в своей жизни не встречали такого, если ваш опыт говорит вам, что любовь всегда корыстна, влюбленные всегда чего-то друг от друга хотят, вы ни разу еще не встретили в жизни человека, который умеет вот так отрекаться от себя, думать прежде всего о другом, а потом уже о себе — в таком случае что бы вы ни прочитали, с чем бы ни столкнулись, такие вещи всегда будут вызывать у вас подозрение. Во-первых, подозрение в неискренности. Ведь это очень интересный вопрос: а насколько искренен тот, кто это говорит, в этих строках? А может быть, он хочет произвести впечатление? Во-вторых, насколько он серьезен? Нет ли здесь иронии?

Любой текст действительно можно так прочитать, так расставить акценты, так ухмыляться при этом, так подмигивать своему читателю, что звучать он будет совершенно по-другому. Как автор ни старается — при помощи слов, запятых, других знаков препинания — ясно, четко, точно донести свою мысль, это может не получиться.

А может быть, благодаря этому стихотворение станет значимым не только для тех, кому нужно стихотворение о мечте, об идеале, о прекрасной любви, но и для других людей — в соответствии с тем, что им сейчас нужно.

Очень часто предъявляют претензии режиссерам, которые по-новому ставят классические спектакли: «Безобразие! Вы видели, как он поставил «Грозу» Островского?! Островский бы ему руки оторвал. Разве можно так издеваться над классикой!» А разве нельзя? В том-то и дело, что если спектакль ставить исключительно так, как его видел сам автор, то, во-первых, это может оказаться для современного человека довольно скучно или непонятно, потому что чтобы понять, что именно имел в виду автор, нужно быть литературоведом, исследователем, нужно прочитать дневники, письма, воспоминания, предисловия, реконструировать идеи автора и т.д.

И потом мы можем столкнуться с такой сложной ситуацией, когда автор свою пьесу видит гораздо менее интересно, чем последующие интерпретаторы. Когда мы читаем, как Гоголь понимал «Ревизора», то мы удивляемся: он сам так неглубоко понимал свое произведение! Но он же написал гениальное произведение! Как он рассуждал? Он хотел рассказать в своей пьесе, что в нашей стране действительно есть отдельные недостатки. И чтобы не гоняться за этими недостатками по всей стране, надо собрать их в одном городе. Я их соберу вместе — так их лучше видно. Я их покажу, высмею, а после этого расскажу, что надо не забывать, что у нас есть монарх, Государь, чье недреманное око всегда видит то, что происходит в стране. И монарх всегда придет в нужный момент и наведет порядок. Поэтому Гоголь заканчивает «Ревизор» сценой, напоминающей картину Брюллова «Последний день Помпеи». Приход настоящего ревизора — это гибель Помпеи: люди замирают в позах, для них останавливается время, наступает конец света, Страшный Суд. Конец света означает, что время останавливается, мы замираем в тех позах, в которых он нас настиг, и ровно в этих позах являемся на суд Божий, где нас судят. Мы уже не можем ничего исправить: ни покаяться, ни грехи исправить, ни долги отдать. И вот, весть о том, что приехал настоящий ревизор, настигает жителей города врасплох. И что? Николай I, посмотрев спектакль, вышел и с досадой сказал: «Всем досталось, а мне более всех». То есть, Гоголь хотел воспеть царя, его образ, его власть, его справедливость, а получилось, что задел всех по кругу и даже самого императора. Гоголь попытался объясниться, но мы понимаем, что замысел самого автора в данном случае куда более мелок, хотя, безусловно, по-своему интересен. Тем не менее, благодаря тому, что эту пьесу ставят уже почти 200 лет — и почти всякий раз по-новому, она обсуждается, исследуется, вокруг нее столько разных смыслов, собственно гоголевская трактовка даже одной сотой этого не включает.

А теперь представьте, что всего этого нет, все эти смыслы, которые возникли вокруг этой пьесы, мы отбрасываем, потому что они не имеют отношения к Гоголю. И мы оставляем только то, что он хотел нам сказать. И теперь представьте, что во всех театрах этот спектакль ставится только так, как его хотел видеть Гоголь. Да на него просто перестанут ходить! Вам самим не захочется смотреть такой спектакль больше одного раза! Поэтому во многом спасение классики, в том числе спасение Пушкина, в том, что каждый может его читать по-своему, в зависимости от настроения, состояния и т.п. Если вам в этом стихотворении видится издевка, ирония — да ради Бога, читайте его так. Или можно читать это стихотворение так, как читал его Лермонтов. Мемуары зафиксировали его впечатление: он прочитал и заметил, что это стихотворение должен был написать он. Но он бы не так написал: пусть она думает, что любовь прошла, пусть ее это тревожит, пусть помучается! Вот лермонтовское прочтение.

Или вот еще одна интересная интерпретация. Есть три самых знаменитых романса на это стихотворение: романс Алябьева, Даргомыжского и Бориса Шереметева. Музыковеды говорят, что во всех этих трех романсах смысловые акценты расставлены по-разному: в романсе Алябьева предлагается такой акцент: «Я вас любил», у Шереметева ударение ставится на глагол в прошедшем времени «Я вас любил», а у Даргомыжского сильная доля совпадает с местоимением «Я».Таким образом, три романса — три разных прочтения. А представьте, что будет, если запретить композиторам писать разную музыку на эти стихи? Это будет конец творчества.

Поэтому не удивляйтесь: если вы видите иронию в этих стихах, то это ваше право.

***

Мы знаем, что адресатом этого стихотворения, как принято считать, является Анна Алексеевна Оленина, которая потом, в 31 год (очень поздно по меркам своего времени) выйдет замуж за президента Варшавы и проживет с ним счастливо 40 лет. Мы знаем, что Пушкин ухаживал за ней, это длилось 2 года, мы знаем, что он делал ей предложение, которое она категорически отвергла, мы знаем, что она пользовалась успехом в обществе: она была очень хороша собой, из состоятельной семьи.

Портрет А. Олениной работы О. Кипренского

Портрет А. Олениной работы О. Кипренского

Ухаживание за Олениной не мешало Пушкину ухаживать за другими девушками. Есть довольно злое высказывание Вяземского о Пушкине: «Был у Олениных, а там Пушкин со своими любовными ужимками». Но, тем не менее, считается, что именно Оленина была адресатом, более того, внучка Олениной позднее говорила, что существовал альбом Олениной, в котором была сделана запись Пушкина, и написано это его стихотворение. Видимо, Пушкин гостил у Олениной и вписал по ее просьбе в альбом это стихотворение.

Для чего я это рассказываю? Этот альбом не сохранился. Вполне возможно, что это семейное предание, легенда. Конечно, каждый хочет, чтобы его предки были прославлены не только благодаря своим талантам (кстати, Оленина была талантливым музыкантом, писала музыку, хорошо пела, написала биографический роман, у нее есть очень интересные дневники, которые, к сожалению, до сих пор не опубликованы, то есть для своего времени она была очень незаурядной личностью), но и талантам великих людей из своего окружения. Конечно, впоследствии она очень хотела быть адресатом этого стихотворения.

Хотя есть точка зрения, что адресатом была вовсе не Оленина. А кто? Неизвестно. А кто вообще сказал, что у этого стихотворения должен был обязательно быть адресат? Мог поэт написать это безадресно? Тут мы сталкиваемся с тем, что у этого текста двойная, и даже тройная природа, тройная адресация!  С одной стороны, это стихотворение было написано в альбом девушки, причем девушки, к которой поэт был неравнодушен. То есть мы понимаем, что это стихотворение несет в себе отпечаток реальных чувств поэта к этой девушке. Мы знаем имя этой девушки, мы знаем ее биографию. В таком случае это стихотворение является всего лишь любовной запиской, а его единственным адресатом — конкретная девушка.

Но с другой стороны, она не единственный адресат. Почему? Потому что оно было написано в альбом. Чем любовная записка отличается от записи в альбоме? Любовная записка более личная, её могут увидеть доверенные лица. Соответственно, круг адресатов этого стихотворения расширяется. Вы пользуетесь социальными сетями? Помните, любой статус можно сделать для друзей, для конкретного человека, для всех, кроме некоторых людей, а можно открыть для всех. Подобным образом, любовная записка адресована только конкретному человеку и больше никому, часто после прочтения ее уничтожают, а вот запись в альбоме адресована конкретному человеку, а также кругу его ближайших друзей (френдов, как мы бы сейчас сказали), тем, кто прочтет эту запись в альбоме. Поэту важно, чтобы эта запись попала на глаза в том числе окружению человека.

А теперь в-третьих: когда поэт печатает свое стихотворение в альманахе «Северные цветы», кого в таком случае нет в адресатах? Нет девушки. По крайней мере, она не занимает привилегированного положения (здесь нет посвящения, хотя бы зашифрованного). Тогда кто является адресатом? Любой читатель. Здесь уже нет конкретной адресации: Олениной, другой девушке или кому-то еще. Стихотворение адресовано всем, кто его откроет сегодня, завтра и, вероятно, спустя годы, ведь любой поэт надеется, что его будут читать через много лет.

Таким образом, получается, что это Я распадается минимум на две части: если это записка любовная или даже запись в альбоме, то это Я имеет реальную и понятную биографическую основу. И есть второй вариант: Я — это некий автор, вернее даже – образ автора любовного послания в стихотворении, о котором, скорее всего, мало что известно (собственно, поэтому имя реального автора опускается вниз). И, соответственно, адресат этого стихотворения — некая девушка, некая возлюбленная.

К чему мы приходим? Мы с вами должны научиться различать как минимум четыре разные инстанции: реального автора (это Пушкин) и реального адресата (предположительно Оленина), а также образ автора и образ адресата.

Откуда берется образ автора? Он формируется благодаря нашему восприятию того, что и как написал конкретный автор. Когда я читаю это стихотворение, я вижу, что автор — довольно пылкий человек, он умеет любить, более того, он умеет быть благородным в любви: когда любовь заканчивается, он умеет хранить благодарность за эти чувства, умеет хранить остатки чувства, он умеет быть щедрым, желая возлюбленной настоящей любви. Могу я знать, какое у него положение в обществе? Сколько ему лет? Я могу об этом только догадываться. Видимо, он дворянин (потому что стихи в то время писали люди образованные, а образованность была привилегией дворян), видимо, не очень стар и не очень молод (потому что для молодости характерен эгоцентризм, молодость еще не умеет делиться своим счастьем, отказываться от него), то есть это человек зрелый. Что еще о нем можно сказать? Что он любил, что он человек не бессердечный, не относится к женщинам прагматично, рассматривая женитьбу как способ обогатиться. Он умеет прекрасно подбирать слова, выражать в словах то, что мне недоступно, то, что я, может быть, тоже чувствую, но у меня нет соответствующих слов, чтобы это выразить.

Кто кого любил в стихотворении Пушкина «Я вас любил: любовь еще быть может...»?

Вот что такое образ автора. Он может конкретизироваться, наполняться деталями в том случае, если я что-то знаю о реальном авторе — о Пушкине. Но все дело в том, что восприятие читателя первой половины XIX века и наше с вами сильно различаются: нам с вами фамилией Пушкина «прожужжали уши», начиная с 1 класса до самого выпускного. Можно не читать стихотворений Пушкина, но не знать его имя сейчас практически невозможно. Но если читатель не знает реального автора, не знаком с его биографией, читает первое его стихотворение, это не означает, что он ничего не поймет в этом стихотворении — просто будут упущены какие-то детали.

Кроме того, от образа автора нужно отличать того, кого мы с вами называем лирическим героем — тот самый образ, который возникает в этом стихотворении. Кто такой лирический герой? Это проекция, некий идеальный образ реального автора в стихотворении, то есть реальный автор в данном случае является лишь прототипом лирического героя.

Насколько нужно верить автору в том, что автор именно такой, каким является его лирический герой? Это очень важно. Лирический герой скорее всего не таков, каков сам автор, а таков, каким автор хотел бы показать себя людям и самому себе. Где вы можете увидеть себя таким, какой вы есть? Может, в зеркале? Нет, потому что прежде чем заглянуть в зеркало, вы делаете лицо: «Вот такое выражение лица я приму и с ним пойду к людям». Вот зачем мы глядим в зеркало. Почему мы так не любим, когда нас фотографируют внезапно? Потому что внезапная фотография показывает нас такими, какими нас видят другие, но какими мы сами себя видеть не хотим.

То же самое со стихотворением: когда поэт пишет стихотворение, он часто прихорашивается, делает лицо. В том числе и для себя, ведь он — первый читатель своего стихотворения. Он хочет прочитать стихотворение и увидеть в нем приятного для себя человека. А, может, кстати, наоборот: может быть, вы не хотите быть приятным человеком, может быть, вы выбрали для себя маску неприятного человека, злого, колючего, ершистого, может быть, вы думаете, что это единственное, что может вас защитить от душевной раны, от хамства. И тогда вы выстраиваете совершенно другой свой образ: человека ядовитого, саркастичного, злого на язык, ни во что не верящего, циничного — потому что именно таким вы хотите видеть себя и таким выглядеть перед другими.

Другое дело, что далеко не всякое лирическое Я является лирическим героем. Как бы вы отнеслись, если бы, например, вы пришли в кабинет химии и увидели там на стене такой плакат: «Всякий порядочный химик в двадцать раз полезнее любого поэта». И подпись: И.С. Тургенев. Тургенев создал образ Базарова, значит, можно предположить, что поэт, создавая в стихотворении образ лирического героя, того, кто выражает свои чувства, прототипом этого героя берет не себя, а каких-то других людей, иногда даже множества людей. Например, у Бунина есть стихотворение, в котором есть строка: «Я простая девка на баштане…». Что вы знаете о Бунине? Он точно не «простая девка» и точно не «на баштане».

То есть мы с вами должны уметь различать лирического героя, прототипом которого является реальный автор, — и «лирическую маску», которая является образом персонажа, прототипом которого реальный автор не является, более того, которая зачастую противоположна реальному автору. «Я простая девка на баштане» — абсолютно точно «лирическая маска». Слова Базарова о том, что всякий порядочный химик в двадцать раз полезнее любого поэта, придумал Тургенев, но Тургенев никогда бы под этими словами не подписался. Так же, как под словами: «Рафаэль гроша ломаного не стоит». Он придумал эти слова, но не для себя, а для своего персонажа.

У замечательного поэта-сатирика Саши Черного есть такое стихотворение — называется «Критику»:

Когда поэт, описывая даму,
Начнет: «Я шла по улице. В бока впился корсет»,
Здесь «я» не понимай, конечно, прямо —
Что, мол, под дамою скрывается поэт.
Я истину тебе по-дружески открою:
Поэт — мужчина. Даже с бородою.

То есть поэт запросто может написать такое стихотворение, но это не значит, что он имеет в виду себя. Это образ, лирическая маска, от лица которого выражаются чувства. Так что если мы говорим о лирическом герое, нам очень важно понимать, насколько это лирический герой — или это лирическая маска. А как мы можем это узнать? Если мы с вами знаем Пушкина, его биографию, его характер, другие его стихотворения, то в общем это не сложно. Читая его стихотворение, мы можем констатировать, что образ лирического героя близок самому Пушкину. Конечно, Пушкин как человек в реальности сложнее и противоречивее, но, по крайней мере, ему хотелось бы быть таким. Значит, это лирический герой.

Но если для нас имя поэта ничего не значит, если мы впервые его слышим, откуда мы можем знать, лирический это герой или нет? Мы о нем ничего не знаем. Например, Зинаида Гиппиус писала свои стихотворения от лица мужчины. Если мы о нем ничего не знаем, то подпись З. Гиппиус мы примем за то, что это мужчина и есть. Само понятие «лирический герой» имеет строгое значение: лирический герой — это лирическое Я, прототипом которого является реальный автор.

А кто такой адресат? Что мы знаем о ней? Практически ничего. Если мы не знаем, что это именно Оленина, и если мы не верим, что именно Оленина является реальным адресатом стихотворения Пушкина, то об адресате мы можем сказать только то, что она была любима, и, видимо, она была очень хорошим человеком, достойным. Мы можем это предположить.

Вы обратили внимание, сколько всего в этом стихотворении действующих лиц? Трое, ведь там есть еще и «другой». Есть еще персонаж, который не является лирическим, потому что ему не дается слово (лирический герой — это тот, кто имеет слово, кто выражает свои чувства). О нем известно только одно: ему повезет, он будет любить такую прекрасную девушку, которую любил наш герой.

А еще в этой схеме есть мы с вами. Образ читателя существует в голове Пушкина, то есть реального автора: он приблизительно себе представляет, кто бы мог прочитать его стихотворение. Что он, к примеру, знает об этом человеке? Что он интересуется любовной лирикой, то есть, скорее всего это человек культурный. Что он читает на русском языке (иначе Пушкин написал бы стихотворение, например, на французском). Другими словами, Пушкин адресует свое стихотворение — именно как произведение искусства, а не как любовную записку и не как текст в альбом — любому культурному человеку, интересующемуся любовной лирикой и читающему на русском языке. В каком году живет его читатель? Любой поэт хотел бы, чтобы его читали как можно больше людей, а не только современники: «Нет, весь я не умру — душа в заветной лире мой прах переживет и тленья убежит…». В то же время реальный читатель — это опять некто другой.

Если попробовать описать все связи, то получится, что реальный Пушкин, с одной стороны, адресует реальному человеку, предположительно  Олениной, это стихотворение в качестве любовного стихотворения, с другой стороны, печатая в журнале, он его адресует любому человеку, читающему на русском языке, в том числе Олениной (она тоже читает на русском языке и читает журналы). А еще в сознании автора есть образ его идеального читателя, и есть реальные читатели. И все это между собой связано.

Вот так устроено стихотворение. Поэтому когда вы говорите о стихотворении «Я вас любил…», то, наверное, было бы неправильно понимать его так: вот, Пушкин признается своей возлюбленной в своих чувствах. В таком случае вы говорите о любовной записке. Если это стихотворение, то нужно говорить о лирическом герое, который испытывает те самые чувства. Так будет точнее.

И так устроено любое произведение. Если стихотворение вам кажется не очень понятным, не очень ясным, для начала найдите, кому принадлежат чувства, выражаемые в этом стихотворении. Попробуйте поговорить о нем: что вы можете сказать о человеке, опираясь на эти чувства? Чувства ведь говорят очень о многом. И, может быть, если вы увидите того, кому эти чувства принадлежат, если вы сможете соотнести его с автором, то тогда и само стихотворение станет чуть-чуть понятнее, и сами чувства станут для вас ближе. А может быть, вы даже узнаете в них свои собственные. Спасибо за внимание.

Лекция состоялась в рамках лектория «О чём в книгах пишут, а друг с другом не говорят» при Московском городском педагогическом университете. 

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.
При републикации материалов сайта «Тезис. Гуманитарные дискуссии» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

Похожие записи

« »