О чем рассказывают беженцы из Северной Кореи

О чем рассказывают беженцы из Северной Кореи

Мар 20 • История, НаукаКомментариев нет

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (3 votes, average: 4,67 out of 5)

27 февраля 2015 г. в РГГУ состоялась лекция Андрея Николаевича Ланькова — российского востоковеда, публициста, корееведа, кандидата исторических наук, посвященная источникам и способам изучения самой закрытой в мире страны — Северной Кореи. Что в действительности нам известно о КНДР? Откуда мы это знаем? Насколько достоверны эти факты? Тезис.ру приводит полный текст лекции. 

О чем рассказывают беженцы из Северной КореиНашу сегодняшнюю лекцию я хотел бы посвятить не тому, что сейчас происходит в Северной Корее — об этом я уже много раз говорил, на эти темы пишу статьи и книги, и это отдельная большая область знания. Сегодня я хотел бы предложить вам поговорить о чем-то более специальном: как мы можем изучать Северную Корею сегодня?

С одной стороны, по поводу Северной Кореи существует некий миф, который говорит, что это якобы страна, которую совершенно невозможно изучать. То есть, историей, скажем, до 1960-х годов еще можно заниматься, существуют какие-то источники, многие важные документы рассекречены, а все, что происходило там в последующие десятилетия — это такой непроницаемый черный ящик.

Этот миф непонятным образом сочетается со статьями в СМИ, которые детально рассказывают о том, как один северокорейский генерал создал группировку с другим генералом, и они дружно подсиживают секретаря ЦК, и так далее. То есть, с одной стороны, вроде бы ничего о стране не известно, с другой — какие-то интимные детали политической жизни северокорейской элиты постоянно появляются в СМИ.

Как в этом разобраться? Очень просто. Если мы серьезно подходим к изучению Северной Кореи, надо четко понимать, какие существуют способы исследования, что мы сейчас можем о ней знать, а что — никак не можем.

СПЕКУЛЯЦИИ В СМИ

Первая вещь, к которой я отношусь очень скептически — это как раз разговоры о группировках и личных пристрастиях северокорейских политиков — собственно, именно эту информацию так ценят СМИ, где постоянно встречаются вполне серьезные рассуждения о группировках «военных», «реакционных автократов», «прогрессивных технократов» и т.п.

В принципе, нет особых сомнений в том, что какие-то группировки в руководстве КНДР существуют — как существуют они в любой стране в любую эпоху. Более того, что-то о существующих группировках можно выявлять путем чисто технического анализа биографий, назначений и перемещений. Это — нудная и очень трудоемкая работа, которую нужно вести систематически на протяжении многих лет. Этим занимаются в основном разведки тех немногих стран, которым это интересно, и у которых для этого есть ресурсы. Таких стран немного, ибо спецслужбам большинства государств Северная Корея совершенно не интересна, и не у всех интересующихся есть ресурсы и кадры для такой трудоемкой работы. Кроме этого есть, пожалуй, единственное государство в мире — Южная Корея, в котором и гражданские организации достаточно мотивированы, чтобы нанять десяток людей читать все газеты и отслеживать детали биографии каждого человека, дабы составить огромные списки того, кто, с кем и где работал, и таким образом пытаться вычислить, кто с кем и против кого в данный момент дружит в северокорейских верхах.

Делать это на уровне индивидуального историка или страноведа — безнадежное дело; на это придется положить все рабочее время, и основная часть работы будет чисто технической, состоящей в отслеживании и сопоставлении огромного массива данных, а результаты будут весьма спекулятивными. Поэтому все данные о северокорейской высокой политике, которые появляются в СМИ — на мой взгляд, в лучшем случае, предположительные.

ИСТОРИИ БЕЖЕНЦЕВ

С другой стороны, мы можем изучать Северную Корею при помощи северокорейских беженцев. Надо помнить, что северокорейские беженцы резко отличаются от эмиграции, например, из Советского Союза и Восточной Европы времен Холодной войны. Во-первых, это не политическая, а практически исключительно экономическая эмиграция (я бы даже сказал, «случайно экономическая»). То есть фактически это гастарбайтеры, которые уходили в Китай, сначала — спасаясь от голода, а потом — на заработки.

Подчеркну: сейчас голода в Северной Корее нет. Да, там голодали, но это было давно, в конце 90-х. Конечно, там есть крайняя, по нашим меркам, бедность. Например, рис в Северной Корее — пища богатых, бедные едят кукурузу, но кукурузы при этом сейчас хватает на всех.

О чем рассказывают беженцы из Северной Кореи

Так вот, люди уходили из бедных приграничных городков и деревень в Китай, находили там работу и вдруг обнаруживали, что могут добраться до Южной Кореи, о богатствах и вольностях которой они к тому времени уже много слышали.

Тут надо опровергнуть еще один распространенный штамп: Южная Корея вовсе не поощряет эмиграцию из Северной Кореи на свою территорию, хотя по прибытии северокорейцам полагаются совершенно фантастические льготы. Однако эмигрировать в Южную Корею сложно, нужно очень сильно постараться. Недостаточно северянину захотеть эмигрировать, прийти в южнокорейское посольство в Китае и сказать: «Я выбрал свободу». Ему там ответят: «Замечательный выбор, поздравляем, а теперь — до свидания».

Какие существуют возможности эмиграции в Южную Корею для северокорейского гастарбайтера в Китае? Такие возможности есть, но они все носят, как мы сейчас увидим, коммерческий характер. Иначе говоря, главным вопросом являются деньги. Если ты уже в Китае, то побег обойдется в 2-3 тысячи долларов . Большая часть северокорейцев в Китае таких денег не имеют, ведь в месяц гастарбайтер зарабатывает максимум полторы сотни долларов, на которые еще надо жить. Впрочем, у большинства нет не только финансовой возможности уходить на Юг, но и соответствующего желания. Сейчас число беженцев стабилизировалось на уровне 1400-1500 человек в год.

При этом среди этих беженцев очень мало выходцев из элит. И тут у исследователя начинаются большие проблемы. Значительная часть эмигрантов из северокорейских элит ведут себя очень тихо и ни в какие политические игры не играют, но некоторые из них обнаруживают, что их опыт работы где-нибудь в Пхеньяне дает им возможность с важным видом сообщать о той самой фракционной группировке, якобы только что созданной секретарем X. и генералом Y. Проверить человека практически невозможно, и хотя он ссылается на источники, история может быть правдой, а может и не быть.

Поэтому последнее время некоторые эмигранты рассказывают самые разные истории о политической жизни Пхеньяна на том основании, что «они там были». А так как проверить эту информацию невозможно, она легко и быстро перепечатывается различными мировыми СМИ. Получается, что практически любой выходец из северокорейской элиты может сказать абсолютную чушь, и на следующий день эта чушь появится в печати, а потом через неделю станет «общеизвестным фактом». Так и появляются различные мифы и домыслы.

СТАРАЯ ДОБРАЯ КРЕМЛИНОЛОГИЯ

Другой источник данных (и проблем) — это постоянные контакты с Маньчжурией. В Маньчжурии много корреспондентов южнокорейских и японских изданий, и там та же история: они периодически пишут, что некие неназванные контакты им что-то сообщили. Иногда задним числом обнаруживается, что это было правдивое сообщение, но уровень информационного шума, создаваемого бесчисленными ложными сообщениями, столь велик, что опираться на это практически невозможно.

Например, когда Ким Чен Ына еще не утвердили и даже не назвали в печати, а в мировых СМИ стали появляться сообщения о преемнике, я прокомментировал это, сказав, что, мол, когда об этом напишут в «Нодон Синмун», главной северокорейской газете, тогда этому можно будет верить. Действительно, примерно с 2000 г. в мировых СМИ неоднократно появлялись сообщения о том, что Ким Чен Ир якобы назначил себе приемника. В качестве такового при этом назывались самые разные кандидаты, причем перебрали буквально всех! В частности, в сообщения различных СМИ в этом качестве упоминались все трое сыновей Ким Чен Ира, его то ли любовница, то ли секретарша, а также его сестра — в общем, любой человек, который был в ближайшем окружении Великого Руководителя, время от времени назначался в мировой печати преемником.

О чем рассказывают беженцы из Северной Кореи

Как я уже говорил, относительно надежный способ получения информации — старая добрая кремлинология, анализ того, кто и где, с кем и насколько часто появляется. Например, что в ситуации с Чан Сон Тхэком (дядей Ким Чен Ына), которая неожиданно приняла столь драматический характер, все ожидали, что он уйдет, хотя никто, конечно, не ожидал, что его казнят. Падение Чан Сон Тхэка можно было предсказать за 4-5 месяцев в результате кремлинологического анализа частоты появления рядом с Высшим Руководителем. Можно было увидеть, что он стремительно отдаляется от «тела». Это не означало, что его объявят страшным преступником, все думали, что его ждет красивая отставка, но тем не менее — его надвигающаяся опала была очевидна.

МОЛЧАНИЕ ГАЗЕТ

Что же можно действительно очень качественно изучать, причем применительно не только к современности, но и к последним 40-50 годам северокорейской истории? То, что связано с повседневной жизнью.

Конечно, и здесь есть определенные проблемы, связанные с особенностями северокорейского общества. В частности, официальные северокорейские СМИ очень слабо отражают те реалии жизни, которые в других странах обычно общеизвестны. Классический и несколько даже трагикомический эпизод — это денежная реформа, проведенная в стране 30 ноября 2009 года. Реформа эта на 3-4 месяца парализовала всю нормальную экономическую жизнь страны: закрывались рынки, прекращалась валютная торговля, курсы валют и цены скакали невероятным образом. О реформе писали иностранные СМИ и контролируемые КНДР издания в Японии, но ни одно из изданий внутри страны о денежной реформе не сообщило ничего, даже не упомянуло то, что реформа имеет место. Почему? Объяснить это совершенно невозможно.

Или, например, последние два-три года в стране идут достаточно радикальные и интересные экономические реформы, начатые Ким Чен Ыном. Однако об этих реформах в печати не пишется ничего.

СЕВЕРЯНЕ И ЮЖАНЕ

Тем не менее, в нашем распоряжении достаточно большая группа беженцев (их сейчас порядка 27 500 человек), которые являются важнейшим источником информации.

Очень часто я сталкиваюсь с нелепыми представлениями о том, что, дескать, северокорейские беженцы «повторяют пропаганду». Почему это не так? Во-первых, надо учесть специфическую особенность южнокорейской системы. Как я сказал, с одной стороны, южнокорейское общество не очень-то рвется принимать в свои ряды северокорейцев. Связано это во многом с тем, что каждый такой беженец стоит южнокорейскому бюджету немалых денег, и резкое увеличение количества беженцев означает увеличение социальной нагрузки на бюджет. Причем, повторяю, речь идет в основном о людях, которые с большим трудом адаптируются к новой жизни.

Другая особенность Южной Кореи состоит в том, что беженцы по прибытии автоматически получают южнокорейское гражданство. С точки зрения Южной Кореи Северной Кореи не существует как государства, и любой гражданин Северной Кореи по определению является гражданином Южной Кореи; если, допустим, Ким Чен Ын завтра приедет в Сеул, нет ни малейших оснований не выдать ему все документы на общих основаниях. Не требуется никаких политических доказательств, никаких сомнительных уловок, которыми пользуются, чтобы получить статус беженца в западных странах. В связи с этим в Южной Корее северянин может говорить, что он ненавидит северокорейский режим, может говорить, что он его любит — это не имеет значения; политическая позиция не оказывает никакого влияния на его положение в южнокорейском обществе.

Немаловажное обстоятельство: южнокорейское общество Северной Кореей интересуется очень мало. Южнокорейцы, особенно молодежь и студенчество, скорее хочет забыть о Северной Корее, как о брате-алкоголике. Для них это такое слегка постыдное обстоятельство семейной жизни. Кроме небольшого количества крайне левых и крайне правых активистов КНДР в Южной Корее никому не интересна. Южнокорейцы заняты совершенно другими скандалами, вопросами — очередным коррупционным скандалом, например, или личной жизнью звезд, или дискуссией по дошкольному образованию и т.д. Практически единственная организация, которая активно занимается северокорейскими беженцами, которой на них не совсем наплевать — это церковь.

СЦЕНАРИЙ БЕЖЕНЦА

Соответственно, политизация общины беженцев изначально нулевая. Тетя из деревни, которой нечего есть, перешла границу, которая до 2010 года вообще не охранялась (сейчас охраняется, но плохо). Пошла она работать в Китай, заработала там немного денег, попала в итоге в Южную Корею. Там она прошла проверку у местной контрразведки и не оказалась ни агентом северокорейских спецслужб, ни китайской кореянкой (это еще одна проблема: среди так называемых северокорейских беженцев есть немало китайских корейцев, которые таким образом пытаются получить южнокорейское гражданство). Обмануть южнокорейского контрразведчика непросто, но в частном порядке часто звучат замечания, что в Южную Корею иногда прорываются таким образом и граждане Китая, являющиеся этническими корейцами.

После этого нашу гипотетическую тетю отправляют на два месяца на скоростное переобучение, где ей объясняют, что такое кредитная карточка, что такое банк, что такое водительские права. Люди из Северной Кореи часто боятся класть деньги в банке, потому что их опыт такой — это улица с односторонним движением, деньги не отдадут. После этого дают тетушке небольшое пособие, которого хватает на жизнь на первое время, и отпускают на все четыре стороны.

Беженцы обычно живут очень скромно, средний уровень дохода беженца примерно в два раза ниже, чем средний доход обычного гражданина (порядка 1300 долларов в месяц, это ровно в два раза меньше средненационального). Никакой политической активностью они не отличаются, потому что изначально за границу они ушли по житейским и экономическим причинам. Никаких влиятельных сил, которые интересовались бы этими людьми, нет, и они работают уборщицами и занимаются другим низкоквалифицированным трудом.

Под мое описание попадает примерно 50-60% эмигрантов, остальные 40% — очень разнообразные сценарии.

О ЧЕМ РАССКАЗЫВАЮТ БЕЖЕНЦЫ

Что можно узнать из разговора с этими женщинами? Они могут рассказать о своей жизни в деревне или маленьком городе, в основном в пограничной полосе (другим просто очень трудно уйти за границу), о том, как жили эти города с 1980-х годов. Могут рассказать, в каких городах и как выдавали еду по карточкам, когда трудящимся там выдавали носки, а когда — минтай. Могут вспомнить, когда полиция гоняла за торговлю минтаем, а когда не гоняла. Могут рассказать, сколько и кому надо было платить за право торговать на рынке, как изменялись отношения в семье, как менялись школьные программы, когда у них в округе прекратилось и когда возобновилось жилищное строительство. То есть у таких беженцев можно узнать о повседневной жизни и повседневной политике — не о сверхсекретных решениях, принимавшихся наверху, а то, как политику ощущал реальный человек на земле.

Что интересно, значительная часть этих людей все-таки не совсем бедняки, а в годы кризиса активно занимались всяким мелким бизнесом — чанса, как в КНДР именуют все виды внегосударственной, неофициальной экономической деятельности. Если нас интересует стремительный рост неофициальной экономики Северной Кореи, то эти тетушки могут подробно рассказать, как они это все начинали, как, например, получили 500 долларов инвестиций из Северного Китая от родственников, как они постепенно раскручивали торговлю сушеным минтаем, как у них появился первый частный ресторан, и как они платили взятки, чтобы этот частный ресторан зарегистрировать как государственную столовую-закусочную, как набирали персонал.

Люди, связанные с частной экономикой, относительно часто эмигрируют — отчасти потому, что эти люди более мобильны, отчасти потому, что они с самого начала накопили определенные деньги, отчасти потому что им приходится уходить от того, что у нас именуют «спором хозяйствующих субъектов».

ТРУДНОСТИ ИССЛЕДОВАТЕЛЯ

Но надо учесть, что у нас все-таки очень нерепрезентативная выборка. Во-первых, мало мужчин. Во-вторых, мало элиты и интеллигенции. Во-третьих, беженцы в основном — это выходцы из приграничных районов, а приграничные районы в последние 20 лет — это очень специфическая территория, которая сильно отличается от страны в целом.

Дело в том, что 1990-е и 2000-е годы — золотое время северокорейской контрабанды, это гигантские масштабы контрабандной и обычной торговли с Китаем. На этой торговле с Китаем приграничные районы, которые до конца 1980-х были депрессивными, очень сильно поднялись. С другой стороны, политическая ситуация и культурная жизнь в этих местах отличается от ситуации в стране в целом: в этих районах всегда можно было, например, смотреть китайское телевидение на корейском языке. Теоретически телевизионное вещание в Северной Корее фиксируется на определенных официальных каналах, а пользоваться пультом (переключателем) нельзя, но эти правила перестали соблюдаться еще в 90-е годы. При этом контент китайского телевещания на корейском языке — это в основном контент, закупленный в Южной Корее. Китай на корейском языке производит очень мало телепродукции, и местным станциям проще покупать у южан.

То есть беженцы — это люди, которые часто смотрели китайское телевидение, ходили туда-обратно, и уровень представлений о внешнем мире у них выше среднего, а уровень жизни — много выше среднего, хотя это все равно социальные низы.

О чем рассказывают беженцы из Северной Кореи

Второй момент — это социальные группы, которые представлены среди эмигрантов. Как я уже говорил, очень слабо представлено чиновничество, включая низовое, потому что эти люди очень редко уходят в эмиграцию, им и так хорошо. Очень слабо представлена интеллигенция, особенно элитная и субэлитная. В этом огромное отличие от СССР.

Остаться невозвращенцем для северянина-интеллигента — это означает подставить свою семью, создать ей огромные неприятности. А вот так просто бежать через границу… Одно дело это торговка, которая живет с детства вблизи границы и хорошо знает местных пограничников. Другое дело, когда это утонченный профессор, какой-нибудь историк философии из Пхеньяна. Такой профессор Плейшнер даже до границы-то не дойдет, скорее всего. То есть интеллигенция, даже если они хотят, бежать, в общем-то, не могут.

Таким образом, то, что остается исследователям — это социальная жизнь, быт, микроэкономика, массовая культура. В данном случае, если эту информацию сейчас не собирать, то она исчезнет — особенность северокорейской системы такова, что повседневность оставляет мало следов в источниках, она плохо фиксируется. И если, к примеру, об СССР — не самом открытом обществе в мировой истории — мы можем кое-что узнавать, читая подшивки старых газет, то в случае с Северной Кореей это не работает.

ВОПРОСЫ АУДИТОРИИ

1. Какой запас прочности у северокорейского режима?

Честный ответ: я не знаю, но могу предположить. Сейчас в КНДР начинают модернизацию — запоздалую, но тем не менее. Кстати, к моему большому удивлению — я думал, что все безнадежно. Последние 2-3 года в руководстве страны начинается шевеление (я бы сказал, рывки и метания) в правильном направлении. Но рифы близко, и скорее всего корабль северокорейской государственности разобьется — такие вещи надо было делать двадцать лет назад.

В КНДР сейчас начинают целую серию реформ, которые очень напоминают китайские реформы конца 1970-х. Очень удачно пошли реформы в сельском хозяйстве. В прошлом году Северная Корея перешла на самообеспечение в плане продовольствия. Реформы сводятся к тому, что власти дали крестьянам право работать за 30% урожая (крестьянам обещали оставлять 60% урожая с этого года).

Они начинают реформы в промышленности — несколько лихорадочные, и есть подозрение, что результат реформ может быть не столь однозначным, так как они могут нечаянно запустить гиперинфляцию и получить третий гиперинфляционный эпизод (первые два были в 2002 и 2009 годах). Переходить к рыночной экономике при отсутствии нормального бюджетного контроля, нормальной банковской системы и компетентных управленцев, знакомых с законами рыночной экономики — это очень рискованный шаг. Но, может быть, обойдется.

Они пытаются привлекать иностранные инвестиции. При этом делают массу ошибок, бывают даже трагикомические эпизоды от непонимания, как это работает — но общее понимание, что инвестиции нужны, есть.

Короче говоря, правительство начинает выполнять ряд разумных экономических мер, которые при большом везении и благоприятном развитии могут превратить Северную Корею в эдакий Китай при Дэн Сяопине. Модель эта проверена во многих странах, работает, и работает хорошо. У этом модели, «диктатуры развития» есть свои мрачные стороны, но в целом это приличный вариант.

Удастся ли им это? Сложный вопрос. Все началось несколько запоздало, а рядом богатая и вольная Южная Корея, в которой говорят на том же языке. Поэтому в любой момент население может взбунтоваться и сказать: а зачем нам эта диктатура развития, если мы можем поступить как восточные немцы, свергнуть нашу власть и тут же начать жить как герои запрещенных южнокорейских сериалов? Эта политическая угроза стабильности снизу есть всегда, и она никуда не девается и не денется в обозримом будущем. Экономические реформы всегда вызывают шатание в мозгах.

Однако если им удастся продержаться хотя бы лет 10, то возрастут шансы на то, что все обойдется, и мы получим медленную эволюцию. Ким Чен Ын будет тихонечко стареть, народ на партсобраниях будет долбить официальную историю и заучивать лозунги, в которые никто особо не верит, но при этом работать, покупать мотоциклы (а потом — и машины) и въезжать в нормальные дома с горячей водой. Мы видели эту систему во многих странах, она работает.

2. Адаптируются ли к реалиям южнокорейского общества северокорейские беженцы? Почему среди них преобладают женщины?

Северокорейские беженцы в Южной Корее, конечно, являются людьми второго сорта. Это связано с целым рядом обстоятельств. Во-первых, у них нет навыков, необходимых для успешной жизни в современном южнокорейском обществе, если хотите, обществе постиндустриальном. Беженец — это человек, который не умеет водить машину, который ни разу в жизни не видел компьютера (компьютеры есть, но они не в тех домах, из которых люди часто убегают за границу).

Даже если это человек относительно образованный, профессионал (например, хороший инженер), он, тем не менее, не знаком с техническими стандартами, принятыми в Южной Корее, с базовыми технологиями и материалами, которые там используются. Даже если у него формально высокая квалификация, он не может работать по специальности.

Все беженцы обречены на малоквалифицированный, неквалифицированный физический труд. Результат — низкая зарплата. Вдобавок, у северокорейцев нет местных социальных связей в виде сообществ, кланов, землячеств. Поэтому система взаимопомощи у них не работает. Наконец, есть у корейского народа одна неприятная черта: там очень свысока относятся к неудачникам, лузерам. Это общеконфуцианская установка: подразумевается, что человек сам виноват в своих несчастьях.

Один пример. Одно время в Южной Корее хотели сделать программу по бракам между северянками и южнокорейскими мужчинами. Вначале была готовность обеих сторон, но потом, спустя какое-то время, южнокорейские мужчины стали отказываться от участия в передаче. Наличие жены-северянки воспринимается как некоторая социальная ущербность, и многие не хотят рассказывать коллегам о происхождении жены, так как такой брак несколько понижает социальный статус.

Отчасти есть и проблема со стороны Северной Кореи — присутствует некоторое социальное иждивенчество, не без этого. С одной стороны, помощь там невелика, но с другой стороны, она больше, чем помощь любой группе беженцев в мире. Например, бесплатное жилье на 20 лет — это немало. Но, тем не менее, безусловно, они там люди второго сорта.

Почему женщины убегают чаще? Первая причина — более низкий уровень административно-полицейского контроля над женским населением. Поскольку общество в целом патриархальное, ответственность за любые деяния несет мужчина. То есть женщине просто легче уйти из-под контроля.

Вторая — проблемы выживания в Китае, через который идет почти вся эмиграция. В Китае существует гораздо больше возможностей для женщины устроиться и уцелеть. Даже если нелегала поймают китайские органы охраны правопорядка и выдадут в КНДР, то в фильтрационных центрах женщину накажут мягче. Например, женщин, в отличие от мужчин, на допросах в фильтрационных центрах обычно не бьют.

Далее. В Китае большинство работ для беженцев — это не просто низкоквалифицированный, а женский низкоквалифицированный труд: уход за больными, домашняя прислуга, работа в ресторанах. У мужчины в качестве мест работы фактически наличествуют только лесоповал и строительная площадка. Но стройплощадка — это достаточно рискованно, так как строящиеся объекты чаще всего находятся в городах, а там выше шанс попасть под облаву.

Кроме того, у женщин есть возможность, о которой зачастую стыдливо умалчивают — сожительство с китайскими мужчинами. В маньчжурских деревнях с женским полом сейчас неважно: девушки ушли в города, а то и вообще в Южную Корею убежали. Соответственно, северокореянки часто приезжают туда в качестве невест по заказу. Рожают ребенка, а женщину с ребенком китайские власти тоже стараются не трогать. И потом, всегда можно дать взятку и договориться, а то и просто договориться — китайцы сами не так давно голодали, и если беженке встретится старая китайская чиновница, то она зачастую вспомнит свою голодную молодость и пожалеет эту девчонку, сделает ей фальшивое удостоверение.

3. Какая сейчас демографическая ситуация в Северной Корее?

Я могу сказать, что серьезных демографических проблем у СК особо нет. Голод, во время которого умерло 500-600 тысяч человек, — это не совсем гигантская демографическая катастрофа, как бы цинично это ни звучало. Это если считать людей как цифры.

Проблема в другом: в общем Северная Корея испытывает те же проблемы, что и развитые страны. Там вообще наблюдается интересная ситуация: это бедная страна с социальными и демографическими проблемами, присущими развитым странам. По экономическим показателям КНДР — это нечто среднее между Бангладеш и Ганой, но по социальным показателям эта страна ближе к Восточной Европе: практически стопроцентная грамотность, порядка 15% людей получают высшее образование, высок уровень вовлеченности людей в производство и, конечно, низкий уровень рождаемости, который чуть ниже уровня простого воспроизводства.

О чем рассказывают беженцы из Северной Кореи

Демографическая политика властей КНДР периодически менялась. До середины 1960-х годов призывали рожать больше. Потом случился резкий поворот на 180 градусов, началась пропаганда контрацепции, пошли вызовы на партсобрания многодетных родителей. Середина 1990-х — опять поворот на 180 градусов: рожайте больше. Проблема в том, что понижать рождаемость государственными мерами можно, а повышать очень сложно — для этого нужны очень серьезные государственные вливания. То есть общая установка сейчас — пронаталистская, но она скорее теоретическая, так ка для поощрение рождаемости — дело недешевое.

4. Есть ли люди, которые возвращаются обратно в Северную Корею? Есть ли статистика?

Конечно, есть. Цифры разнятся: речь идет о нескольких десятках человек.

Почему они возвращаются? Когда выходец из КНДР приезжает на Юг, у него есть наивные иллюзии, но потом он постепенно начинает осознавать реальность. В материальном смысле он резко выиграл, и возможность есть мяса вдоволь — это хорошо. Но одновременно ему довольно одиноко. Все вокруг — странное, непонятное, чужое. К беженцам относятся свысока, с более-менее скрываемым недоверием, а то и враждебностью. Они начинают ощущать себя неприкаянными. Потом они начинают думать: а что там случилось с моей семьей? Вдруг семья из-за меня пострадала? Как правило, примерно через год-два сомнения в правильности своего выбора приходят если не к половине, то к очень большому числу беженцев.

У большинства это со временем проходит: начинается новая жизнь, налаживаются новые связи, появляется семья, какая-то работа — и если даже не все складывается совсем уж удачно, то жизнь более-менее стабилизируется. Но какое-то число людей в этот момент вполне могут сломаться и уехать обратно.

5. Есть ли люди, которые бегут с Юга на Север?

Конечно. До конца 1980-х годов количество побегов в обе стороны было примерно одинаковым. И тут разные причины: до начала 1990-х из Южной Кореи в Северную бежало некоторое число молодых левых интеллигентов. Дело в том, что Южная Корея в целом — это очень правое, консервативное общество, а вот интеллигенция там в основном придерживается левых взглядов. Оттуда бежали люди, которые искренне хотели построения социализма, освобождения рабочего класса, плановой экономики и т.д. То есть была политическая мотивация. В последние 25 лет таких политических эмигрантов на Север почти не осталось: на Юге тоже мало у кого есть иллюзии по поводу Севера, даже среди южнокорейских крайне левых мало кто теперь верит, что там рай для рабочего класса и трудового крестьянства.

Кроме того, есть люди раздраженные, неуравновешенные — надоело человеку все вокруг, взял — и уехал. Другое дело, что Северная Корея сейчас почти перестала принимать эмигрантов с Юга. Раньше их активно принимали и использовали, разумеется, в пропагандистских целях. Теперь весьма распространены случаи, когда человек приезжает в Северную Корею — а его возвращают обратно.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.
При републикации материалов сайта «Тезис. Гуманитарные дискуссии» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

Похожие записи

« »